Два слова о выдержке

Поначалу это было даже смешно... Почувствовав возбуждение и разливающееся в паху тепло, Рокэ позволил себе рассматривать этот случай как единичный, списывая случившееся на пьяную истому, довольно продолжительное отсутствие женщины и какое-то неожиданное очарование разомлевшего от трех кубков «Черной крови», раскрасневшегося и потерявшего чопорно-настороженный вид Ричарда. Очаровательный… Прилившая кровь заставила член Рокэ заинтересованно дернуться, когда взгляд маршала задержался на влажно блестевших губах юноши. Вот ведь… Алва насмешливо дрогнул бровями, удивляясь самому факту такого интереса, и отвел глаза чуть поспешнее, чем требовалось. Окделл — надорское недоразумение… Неловкий, переполненный до затылка маразматическими идеями о Чести, скованный комплексами мальчишка, угловатый, вечно хмурый. Взгляду зацепиться не за что… Но только не сейчас. Расслабленная поза, блестящие от хмеля серые глаза, в которых вместо ненависти какой-то заторможенный, ленивый покой, светлые волосы, взъерошенные не по-герцогски, блуждающая на влажных губах задумчивая улыбка… Все это делало Ричарда почти красивым. Нет Рокэ задумчиво трет подбородок не почти… Захотелось подойти и… — Отправляйтесь-ка спать, юноша… Дик послушно поднимается из кресла и, чуть пошатываясь, направляется к двери, и дойдя до нее, вдруг, как будто о чем-то вспомнив, медленно оборачивается:  — Доброй ночи… эр… Рокэ, — голос юноши также нетверд, как походка, но произнесенное им имя отдает в паху маршала сладкой, тягучей судорогой. — Доброй… — отзывается Рокэ, чувствуя, как в голос вкрадывается хрипотца. И когда за оруженосцем прикрывается дверь, со вкусом впервые пробуя домашнее имя мальчишки, тихо добавляет: — …Дикон… Интересно… Несколько секунд маршал глядит на закрывшуюся дверь, а потом поднимается и, поддавшись неясному порыву, щелкает щеколдой. Опускается в кресло, с которого только что поднялся мальчик, и дергает завязки своих штанов, ловко освобождая из них налитый кровью член. Можно было бы оставить все как есть, и позволить непрошенному возбуждению просто уйти, но случившееся так забавно и неожиданно, что Рокэ идет у него на поводу, разрешая себе немного незапланированного удовольствия. Прикрыв глаза, он ласкает себя неторопливо, воскрешая в памяти тронувшие его чуть приоткрытые губы юноши, думая о том, как эти самые губы осторожно и влажно обхватывают головку его возбужденного до крайности члена, лаская ее. Ощущения оказываются неожиданно острыми. Рокэ сдержанно стонет, ритмичнее и быстрее работая рукой, втекая в яркий конец… *** Смех Ричарда прокатывается по позвоночнику Рокэ прохладной дрожью. Сейчас Алва абсолютно трезв и для подобной реакции нет ни малейшего повода. Окделл смеется редко, кажется, именно потому внутри Рокэ сладко дрожит и затягивается узел невозможного предвкушения. Маршал коротко прикрывает глаза и глубоко выдыхает, отгоняя от себя непрошенное. Прелесть какая… На Окделла, смеющегося в дружеских объятиях младшего Савиньяка, которого занесло на королевский прием, Ворон смотрит с привычной насмешкой. Рокэ уверен в себе, всегда. Чтобы справиться с ситуацией и усилием воли погасить эту дрожь, большого умения не нужно. *** Проблема обретает вес, когда Ричард, пылая гневом, устраивается в седле Моро позади Рокэ, шумно, горячо дыша в спину и дрожащими от ярости руками, на которых сейчас нет перчаток, вцепившись в плечи маршала. Возбуждение горячей волной проносится по всему телу Ворона, застучав в ушах усиленным пульсом. Масла в огонь подливает пережитое волнение, испытанное Рокэ, когда тот, ступив во двор Нохи, увидел ощетинившегося Ричарда, атакуемого сразу четырьмя противниками. Месть за эту неуместную тревогу вылилась в точный укол, нанизавший на шпагу Ворона Колиньяра. Собаке — собачья смерть… Близость Окделла Рокэ без труда чувствует через колет и жалеет, что уезжая, не накинул на плечи плащ, под которым можно легко спрятать очевидное. Теперь маршалу больше не смешно. Мальчишку хочется по-настоящему. И плевать, что юного ызарга корчит от злости. Рокэ подставляет горящее лицо прохладному утреннему ветру и пришпоривает Моро. — Извольте держаться крепче, Окделл… — фыркает он не оборачиваясь, с усилившейся дрожью ощущая, как пальцы Окделла сильнее впиваются ему в плечи. Чуть позже Рокэ, развалившись в кресле, топит захлестнувшее его раздражение в вине. Третья бутылка «Крови», тревожно звякнув, падает на ковер, туда, где уже покоются две предыдущие. Окделл отправлен к Марианне для поднятия самооценки и формирования репутации — красавица баронесса оказывает подобную милость лишь избранным. Безумную дуэль Окделла вызвали намеки Колиньяра, к которым Дикон отнесся слишком серьезно. У паршивца все всегда серьезно… За пресловутую Честь этот дурак на полном серьезе готов был умереть. Рокэ отхлебывает прямо из горла новой, только что початой бутылки и досадливо кривится. Думать о том, как оруженосец в эту минуту млеет под ласками Звезды Олларии сродни оскомине или нет, скорее — зубной боли. Не думать о Ричарде вовсе — невозможно… Собственные пальцы предательски ложатся на внушительную такую выпуклость в области паха, лаская ее через ткань. Твою же мать… Рукоблудие, подстегнутое влечением к надорской невинности, опасно входит в привычку. Рокэ делает еще один глоток, не чувствуя вкуса, обещая себе, что это — в последний раз. *** Дальше началась война. Рокэ, выступая из столицы, не оборачиваясь на едущего позади Ричарда, тешил себя надеждой, что все происходившее с ним в отношении оруженосца не иначе, чем порождение снедающей его столичной скуки. Думать о том, как его, такого опытного и уравновешенного, словно мальчишку скручивает от совершенно шуточной близости — для дискомфорта Ричарда довольно просто видеть, Рокэ неловко. Признаться, что удовольствие, полученное от постоянной дрочки, выходило невероятно ярким, когда вместо собственной руки он воображал сжимающую член сильную широкую ладонь Окделла — Рокэ не торопился, убеждая себя в том, что может все прекратить в любой момент. И, сейчас, судя по раскладу, этот самый момент был на подходе. Война… Именно то, что застоявшемуся маршалу, дуреющему от степных просторов, аки Моро, нужно, чтобы избавиться от сжигавшей его в Олларии дурной страсти. Рокэ весело глядел вперед, иногда позволяя себе насвистывать. Дорога пегой лентой многообещающе бежала к горизонту. Оллария осталась позади. Теперь все будет хорошо. Сейчас Рокэ был уверен, что в силах избавиться от этой смешной и пошлой тяги к собственному оруженосцу. Он даже не воспользовался возможностью отослать от себя Ричарда, вняв фальшивой просьбе якобы приболевшей герцогини Мирабеллы. Впрочем, как ему показалось, мальчишка не горел желанием отправиться в Надор. Просиял, услышав отказ, расплылся в широкой и искренней улыбке, впервые обращенной в сторону своего эра. На войне нет места скуке… Это Рокэ доказывал самому себе, вбиваясь в племянницу губернатора уездного городка Тронко, заставляя ее кричать в голос, после того, как из-за двери донесся голос Дика, разыскивающего маршала. В том, что Ричард не стал заглядывать в замочную скважину, Рокэ был абсолютно уверен, оттого отчаянно захотелось, чтобы мальчишка знал, чем именно занимается его эр. Зачем? На этот вопрос ответить себе Алва был не готов. Просто хотел. Тубероза, извиваясь, стонала, разметав рыжие завитые локоны по белому шелку постели. А Рокэ отчего-то видел широко распахнутые, подернутые истомой страсти серые глаза Окделла. Ну же, мой мальчик, сделай своему эру хорошо… Призрачный Ричард выгибался, запрокидывал голову и низко, протяжно стонал, заставляя Рокэ принять свое сумасшествие и, содрогаясь всем телом, мощно излиться. Проклятье… Чуть позже Рокэ познает, что есть муки Заката, и главную тварь в этой мистерии зовут Оскар Феншо. Глядеть на ластившегося к генералу Ричарда физически больно. Именно осознав это, Рокэ понимает, что влип во что-то недопустимое подобно мухе в патоку. Держать лицо непросто, но куда сложнее каждую ночь засыпать в одной палатке с Ричардом, знать, что от вожделенного тела его отделяют несколько бье, и не позволять себе коснуться мальчишки. Невероятно хочется вышвырнуть Окделла в палатку порученцев, убрать его с глаз, вздохнуть свободно, избавившись хотя бы отчасти, от этого немыслимого напряжения, но отпустить Дика от себя даже на шаг не позволяет дикая ревность. Рокэ готов скорее свихнуться от невозможности надкусить предмет страсти, чем позволить Оскару отираться рядом с Ричардом. Впрочем, даже самая железная выдержка имеет свои пределы — Феншо не жилец. *** Расстрел Окделл перенес плохо. Посерел лицом, едва сдерживая готовые пролиться слезы, обессиленно уткнувшись в плечо стоящего рядом хмурого Савиньяка. На Рокэ глаз не поднимал. Но сколько ярости было в тех глазах, когда юноша, сорвавшись, выкрикивая проклятья, умчался в степь. Сравнить ее можно лишь со страхом, который сковал сердце в тот момент, когда Рокэ понимает, что посланные за Ричардом адуаны возвращаются из степи без мальчишки, а горизонт на западе уже запылал Закатом. Гордость почти сломлена, и в эти страшные минуты, Рокэ упиваясь в узком кругу касерой, вынужден признаться себе, что его всегда волновало не только как бы отодрать юношу, усмиряя собственную похоть, что все было куда тоньше и глубже. Он любит это надорское недоразумение как-то отчаянно, болезненно, на грани безумия, маскируя это невозможное чувство под похоть… Любит… Когда Ричард возвращается, Алва прячет лицо за грубой оловянной кружкой, в которой плещется касера, чтобы не выдать себя. Безразличие дается так тяжело… Дик, взлохмаченный, пропыленный, испуганный, падает в пустое кресло, дрожащими руками вцепившись в кружку, протянутую ему Эмилем. Рокэ не может оторвать взгляда от кадыка юноши, который болезненно дергается, когда Дик делает глоток касеры так, словно пьет простую воду. Маршалу до зуда в кончиках пальцев хочется плюнуть на сидящих рядом людей и, тяжело поднявшись, подойти к несносному мальчишке, чтобы, склонившись жадно припасть к покрытой потом и степной пылью коже, целовать до боли, до отметин, заставляя Ричарда болезненно стонать в голос… — Полюбовались закатом, юноша? — собственный голос до отвращения сух, пьян… Окделл поднимает на него измученный взгляд, в котором сейчас вместо былой ярости Рокэ может разглядеть только отчаяние, и отвечает, вроде как невпопад: — Я видел башню… Маршал приподнимает бровь и хмыкает… Чувствуя, как внутри все переворачивается от этого серого взгляда, как стремительно отпускает опьянение, как скручивает его свежепризнанное чувство с легкомысленным именем Любовь. Как приходит понимание, что отпустить от себя мальчишку хоть через год, хоть через три, он не сможет. И это просто чудовищно… *** Выдержка на последнем издыхании где-то в горах Сагранны. Когда спать им приходится, разделив на двоих грязную козлиную шкуру. Когда Дик рядом настолько, как никогда. Теплый, живой, утомленный от дневных тренировок, ворочавшись во сне, придвигается вплотную и закидывает на Рокэ ногу, одновременно с этим почти утыкаясь обветренными губами в шею маршала. Алву прошибает разрядом Эпинэ, и руки, выйдя из-под контроля, наплевав на разум, жадно и исступленно шарят по прикрытой лишь рубахой спине Окделла. Собственные губы касаются гладкой, соленой на вкус кожи лба юноши, целуют, соскальзывая на скулу, сохраняя последние капли выдержки, минуя губы… Мальчишка не просыпается. Лишь ворочается, упираясь бедром в возбуждение маршала, доводя этим Рокэ до полнейшего исступления, чуть слышно шепчет что-то во сне. Карьярра… Не проиграть, когда победить невозможно … Рокэ с мысленным стоном освобождается из такого желанного объятия и поспешно встает. Это фактически бегство. Но остаться он не может, так как еще миг и контроль будет утерян. Это выше человеческих сил… Но герцоги Алва никогда не были насильниками, и не будут… Маршал идет прочь, рассчитывая остаток ночи провести слоняясь по деревне, и когда до выхода из бакранской лачуги, служащей им убежищем, остается несколько шагов, его догоняет едва различимый шепот: — Эр Рокэ… Внутри маршала все замирает, если не сказать - умирает… Это даже не страх. Оцепенение. Повернуться сложно… Это простое движение стоит маршалу нечеловеческих усилий, несмотря на темень. Он знает, что не увидит мальчика, но до одури боится, что тот не спал в момент, когда Рокэ целовал… Да, мой хороший? Рокэ замирает у самого выхода, ожидая приговора. — Я прошу вас... — голос Ричарда едва различим, и то, что Рокэ слышит в следующий момент, никак не может быть правдой. — Вернитесь… *** Над вершинами Сагранны поднимается полная луна, такая громадная, какой никогда не увидишь на равнине. Свет ее, жидким серебром проникая через назашторенное окно деревенской лачуги, подсвечивает и без того светлые волосы Дика, разметавшиеся по темной козлиной шкуре, целует кожу Окделла, кажущуюся в темноте почти белой, соперничает с жадностью этих поцелуев с Рокэ. Тот не верит случившемуся, отрывается от зацелованной до отметин шеи, глядит долго, пронзительно, скользит пальцем по смущенной улыбке Ричарда, и с трудом восстанавливая сбившееся словно от долгого бега дыхание, спрашивает: — Ты уверен? Готов пойти до конца? Мальчишка кивает, ловит руку Рокэ и прижимает ее ладонью к своим губам. Что, стало быть, может означать только одно — уверен, готов, пойду. — Позволь узнать… — продолжает Рокэ, совершенно уверенный в том, что знать он ничего сейчас не хочет, и все же остатки выдержки требуют разобраться в ситуации, — почему? — Мне хочется, — просто отвечает Ричард, протягивая руки и привлекая маршала к себе, — давно. Я несколько месяцев ожидал, когда же сбудутся пророчества эра Августа, и вы… захотите меня развратить, но тот, кого я едва ли не с детства считал вместилищем порока, день за днем награждал меня лишь холодным безразличием. Это, знаете ли, неприятно, особенно если учесть тот факт, что я… — Что ты? — Влюблен… И более не сдерживая дрожь в руках, Рокэ долго выдыхает и отпускает себя, позволяя себе все то, о чем прежде мог только мечтать, и откровенно удивляясь тому, как до сих пор ему удавалось не заметить всего того, о чем сейчас так искренне и спокойно говорит Ричард. И падая в пучину теперь уже точно взаимной страсти, Рокэ Алва мимолетно думает о том что, можно было выиграть этот бой, просто сдавшись на милость охватившим его чувствам, не мучая ни себя, ни, как выяснилось, мальчишку, как и о том, что выдержка не всегда является благом.