Детский лепет

      Уже полчаса Ритка крутилась перед зеркалом, и так себя рассматривала и этак, вроде бы все было в идеальном порядке, но все равно, как будто чего-то не хватало, а может быть, что-то было лишним. Бог его знает! А только сказать себе, что она собой абсолютно довольна, девочка не могла. И, скорее всего, дело было вовсе не в ее внешнем виде, а во взгляде отца, таком отчаянно-обеспокоенном, как будто он впервые увидел свою дочь, а разглядев, разочаровался в ней окончательно и бесповоротно.       А что она такого сделала? Ну, что? Почему мама вдруг побледнела, сослалась на плохое самочувствие и ушла к себе, попросив ее извиниться перед гостями за то, что она не выйдет к ним. Почему отец дернулся, как будто дочка его ударила и сказал, что они с мамой, пожалуй, поедут за город на пару дней?       Вначале девочка решала не обращать внимания на демарш родителей, не портить себе настроения, и отмечать свой день рождения, как и планировала. В конце концов, это даже здорово, что предки уедут, можно будет и музыку погромче поставить и не какой-нибудь нафталин, а рок или даже транс, и потанцевать, как хочется, и может, даже попробовать вина, все-таки ей четырнадцать стукнуло, не грудной ребенок. А может… Может она даже поцелуется сегодня с кем-нибудь из мальчиков, интересно же, как это — целоваться. И родители не будут мешать!       Но такие мысли были только вначале, постепенно червячок сомнения и раскаяния начал методично и въедливо разъедать ее душу. Рита даже набрала мамин номер, хотела позвонить и поговорить, но передумала. Решила сама понять, что же так расстроило родителей, вернее не что, а почему. Что их огорчило, Рита знала наверняка — она не пригласила Сережку на день рождения. А как его пригласишь, если сегодня ей исполнилось четырнадцать, если ей не просто День Рождения устраивали, а организовали прием по случаю начала ее начала взрослой жизни и получения паспорта?       Прием — это же не хухры-мухры! Ему и прийти-то не в чем было бы. Рита, можно сказать, услугу Сергею оказала, не пригласив, избавила от неловкости. Он бы чувствовал себя ужасно в своем поношенном свитере и джинсах с рынка, когда вокруг него все были бы одеты в сплошные лейблы от… И о чем бы он говорил с ее приятелями? О книгах, о программах, об истории и географии, о математике? О чем? Как бы он себя чувствовал, если он учил ту же географию по карте, а все ее приятели уже давно объездили весь мир и не по одному разу?       — Зачем ты себе врешь? — вдруг услышала Риточка голос мамы. Услышала так явно, что даже обернулась в поиске говорившей, но никого в комнате не было.       — Да! Да, я стесняюсь Сережки перед ребятами. — созналась себе девочка, выкрикнув это зеркалу. — Он совсем не нашего круга, он не умеет пользоваться приборами за столом, даже не знает, какой вилкой есть нужно, а у меня прием. Да стесняюсь! Ну и что?! — Ритка топнула ножкой, встряхнула головой, внимательно посмотрела на свое отражение и довольно зло сказала. — Я буду веселиться! Никто не испортит мне этот день! Вот так-то, — и вздернула подбородок.

***

      Не получилось! Ничего не получилось! Ни веселиться, ни радоваться, ни забыть мамину внезапную бледность, ни папин отчаянно-обеспокоенный взгляд. А виноват во всем был Сережка, мысли о нем почему-то все время крутились у Риты в голове, как она их от себя не гнала…       …Они подружились давным-давно, так давно, что сколько Риточка себя помнит, столько она помнит и его — Сергея Лукьянова, сына соседей по площадке у бабушки Лены. Ей тогда было три года, а ему почти пять. Он был, для нее тогдашней, взрослый, умный и сильный. Они играли на детской площадке во дворе, не вместе играли, каждый сам по себе. А потом прибежала дворовая Жулька, тявкнула… И они подружились! Нет-нет, Жулька ничего плохого не сделала, просто Рита испугалась собаки, бросилась от нее к бабушке, споткнулась, упала и заревела на весь двор, а Сережа подбежал быстрее всех, поднял ее, объяснил, что Жулька хорошая, и никого не кусает, подул на коленку и потащил Риту домой, приговаривая:       — И ничего стГашного, сами спГавимся, пока баба Лена игГушки твои собеГет и пГидет, мы уже коленки пГомоем.       Вот так и тащил Сережка Риту, все время тащил, все одиннадцать лет их дружбы. И учиться заставлял, часами просиживая рядом с ней и объясняя непонятное, и вину на себя брал, если девочка разбивала что-то, и заступался за нее перед мальчишками, словно он старший её брат, и даже на бальные танцы пошел, когда Ритку туда без партнера не брали. Да, ничего не получилось, Сережка оказался совершенно никудышным танцором, но ведь он попытался помочь. И все эти годы приговаривал:       — И ничего стГашного, мы спГавимся, — и картавил, как в детстве.       И приезжал по первой ее просьбе, и помогал, и они справлялись со всеми проблемами, и…       А сегодня она его предала! Променяла на лейблы, гламур, прием, внешний лоск, скучные до зубовного скрежета разговоры детей ее круга, и прочую чепуху, совершенно пустую, не нужную ей самой.

***

      Около полуночи вернулись родители, практически поднятые с постели звонком дочери:       — Мамочка, приезжайте, мне очень плохо, — девочка рыдала и добиться от нее, что случилось, не было никакой возможности.       Хорошо еще, что Андрей тут же перезвонил Марии Станиславовне, домработнице, и та успокоила их, сказав, что ребенок здоров, никаких ссор или происшествий на приеме не было, правда Риточка все время была очень грустной, а то мчались бы родители по ночным дорогам, сломя голову, и места бы от тревоги не находили.       — Папа! — Рита бросилась к Андрею, он подхватил ее на руки. — Мне так стыдно, папочка. Как я могла, не понимаю, как я могла?       — Хочешь поговорить?       — Да! С мамой!       — Хорошо, с мамой, так с мамой. Но вначале я должен тебе кое-что рассказать, можно?       — Конечно.       Андрей посадил Риту на диван, вытащил из кармана портмоне, открыл его, достал оттуда какую-то фотографию протянул дочке и сам сел рядом.       — Знаешь, кто это?       — Понятия не имею. Кто-то из родственников? По-моему я видела похожую тетку у бабушки Лены в альбоме.       — Это мама, Ритуль.       — Мама? Моя мама? Или твоя? Нет! Это какая-то деревенская тетка. Страшная.       — Это твоя мама, девочка. Моя Катенька. Такой она была, когда я увидел ее в первый раз.       — Это мама? — девочка поднесла фотографию поближе к глазам. — Мама? Моя мама? Не может быть!       — И тем не менее, это она. Знаешь о чем мы с ней сегодня очень пожалели?       — О чем?       — О том, что до сих пор не рассказали тебе историю нашей любви.       — Так расскажи сейчас.       — Обязательно. На посмотри еще одну фотографию. — отец протянул дочери снимок.       — Так это же ты! Какой ты здесь красавчик, — девочка надолго замолчала, смотрела на обе фотографии, пожимала плечами, мялась. Наконец, доверчиво посмотрела на отца и спросила: — Мама забеременела, да? Поэтому вы поженились?       — Ну, милая, голову-то включай. Сонечке сколько лет?       — Шестнадцать, а что?       — А мы с мамой сколько женаты?       — Восемна… Ой! Я не подумала. Папа, тогда как же ты женился на маме?       — С большим трудом, — вздохнул Андрей.       — Понимаю, — хмыкнула Рита, мельком еще раз взглянув на фотографии.       — Ничего ты не понимаешь. Это мама не хотела за меня выходить, мне ее пришлось уговаривать, бегать за ней, умолять…       — Тебе за ней?! Мама что, не любила тебя?       — Очень любила.       — Тогда я вообще ничего не понимаю.       — Чего ты не понимаешь? Мы были не парой.       — Ну, это и так видно.       — Дурочка, это я был недостоин твоей матери.       — Ты — мамы?       — Ритуль, не перебивай. Лучше послушай. Эта фотография сделана в первый рабочий день мамы. Вот такой она пришла в «Zimaletto». И сразу стала моей правой рукой. Тебя опекает Сережа, а меня Катя не просто опекала, меня она спасала не раз и не два. Но я, как и ты, был неблагодарной свиньей и воспринимал все, как должное. И предавал твою маму раз за разом, как ты сегодня предала друга, настоящего друга. Я ее стеснялся, как и ты постеснялась Сергея. Любил, очень любил, но стеснялся и обижал. В конце концов мама от меня сбежала.       — Папа, но это же понятно, ты был такой красивый, такой… такой… а мама…       — Ты опять ничего не поняла. Это мама была такой-такой, самой умной, самой доброй, самой нежной и самой красивой, а я был идиотом и предателем. И расплатился за свой идиотизм по полной программе. Она мне потом долго не верила. Любила, но не верила. И мне пришлось доказывать мою любовь. Знаешь, за что я бесконечно благодарен судьбе?       — За маму?       — За маму. За то, что она меня простила и поверила мне. А ведь могла не простить, и тогда я никогда бы уже не был счастлив.       — Конечно, мама сейчас такая красивая, стильная, умная.       — Рита, мама всегда была красивее меня, даже когда ужасно одевалась и совершенно не следила за своей внешностью. Мама была, есть и будет красива своей душой, своим огромным сердцем. Помнишь, я сказал, что мама сбежала? — девочка кивнула. — Знаешь, когда она вернулась, не ко мне, в Москву вернулась и в «Zimaletto», она изменилась, стала очень красивой, стильной, но холодной и жесткой, я готов был сделать все, что угодно, только бы вернуть свою «некрасивую», плохо одетую, но такую добрую и душевную, такую светлую Катеньку.       — Папа, а Соня знает вашу историю?       — Сонечка? Не думаю, она как-то не давала повода ей рассказать. Вот приедет на каникулы, и мама вам обеим расскажет все подробно.       — Я очень без нее скучаю.       — Я тоже, но это был ее выбор, учиться в Англии.       — Пап, а хочешь я тебе открою один секрет? Соня не хотела учиться в Лондоне, но она очень волновалась за бабушку с дедушкой, вот и решила быть рядом с ними.       — Значит, Сонечка пошла в маму, такая же добрая и чуткая.       — А я в тебя? Но ведь ты же исправился! Почему ты думаешь, что у меня не получится?       — Я так не думаю, иначе не рассказал бы тебе о нас с мамой.       — Позови ее, пожалуйста, я хочу с ней поговорить. И сказать спасибо за то, что простила тебя. Иначе нас с Соней никогда бы не было вообще…