Звон металлической сети

      Летний зной окутывал невысокую гору, усеянную белокаменными домами и усадьбами. Солнце въедалось в стены и выстланную песчаником дорогу, тянущуюся изгибистой лентой вниз, к серому побережью. Там шумные волны лизали песок, пропитывали его солью и пеной, подгоняемые усиливающимся ветром. На кристально чистое голубое небо стремительно набегали свинцовые тучи, точь-в-точь клубы смога и пара, перемешанные в едином котле.       — Холодает… — забывшись, произнес я, и ответом мне стало молчание, звенящее среди ветра на каменной террасе.       …Я все еще мог вытянуть из памяти мелодичный девичий голос, исторгающий глубокие мысли из самой души; миловидное овальное лицо с подсвеченными вечным румянцем щеками и большими зелеными, как самая свежая трава, глазами; колыхание на ветру волнистых сероватых волос и аромат дождя, ставший их неотъемлемой частью — частью всей Эстéр. Самой неординарной и жизнерадостной девушки, которую мне только доводилось знать. Где она теперь? Почему пропала? С каких пор в этом солнечном городе вообще стало так пустынно и тихо? Так холодно…       Ныне солнце реже показывалось из-за туч; стены домов отталкивали те крохи света, что им доставались, и от всего побережья разило холодом и запустением. Чем больше кусочек окружающего мира, доступный моему взору с террасы, походил на голые, как обглоданная кость, комнаты и коридоры нашей усадьбы, тем меньше эмоций у меня оставалось внутри. В этих стенах четыре года назад скончалась мама — здесь же пытался умереть и я…

***

      …Почти двадцать четыре часа в сутки запертый в доме, я был весьма стеснен в выборе способов закончить чрезвычайно короткую — двенадцатилетнюю жизнь, однако выносить боль в висках от ежедневных несдерживаемых рыданий сил уже не было… Отец вечно пропадал черт знает где: мэр всегда нарасхват… И в пустых темных комнатах я слышал плач уже умершей на тот момент мамы — единственное, что осталось от женщины, помимо которой я больше никого и не знал… Стенающий, будто привидение, жалко воющий в ледяной потолок, изредка осыпающийся на дорогие полы душной пылью, я все чаще останавливал взгляд на кухонных ножах, но даже брать в руки их мне было страшно. Больше пугала лишь высота, потому сколько бы я ни представлял, как срываюсь с террасы на скалы, на столь смелый шаг я б не решился никогда. Немногочисленная прислуга бдительно следила за моющими средствами, выпив которые, я слышал, можно отравиться, так что оставалось одно — ванна. «Не зря же, наверное, мне запрещают ее принимать, — думал я под шум включенного крана. — Какая еще может быть причина тому, что мне позволено обтираться мокрой губкой, но не погружаться в воду целиком? Я могу утонуть… И задохнуться под водой — не такая уж ужасная смерть… я думаю, спокойная, как заснуть…»       Трясущимися пальцами я выключил воду. Последняя капля громко упала в наполненную ванну, словно двинулась стрелка моих личных часов… Я решил не снимать ни рубашку, ни брюки — как глупо умирать голышом. На идеально вылизанном кафеле остались только башмаки. Теплая вода с оглушительным, как мне тогда казалось, шумом приняла мое тело в тягучие объятия, пропитала всякую ниточку. Боязливо держась за бортики, я набрал побольше воздуха в грудь — в последний раз ведь делаю вдох! — и с головой опустился под воду. Жидкое стекло глухо ударило по ушам, противно хлынуло в нос, и я зажмурился, коснувшись спиной скользкого дна…       «Мамочка, мне страшно!..» Но никогда она более не сможет мне помочь…       Я открыл глаза, чтобы успеть запечатлеть что-нибудь перед смертью. Как я и представлял, находиться под водой было умиротворяюще — и скучно. Я не испытывал удушья, но не знал, что это странно. Бесцветные секунды слипались в минуты; я глядел сквозь успокоившуюся толщу на потолочные лампы и не чувствовал, что умираю. «Как это произойдет? В какой-то момент я просто отключусь — и не проснусь? Свет для меня погаснет, а тело онемеет?..»       За секунду до того, как я собрался закрыть глаза, дабы умереть во сне, над ванной нависло встревоженное лицо незнакомки, и я испугался на порядок значительнее собственной смерти! С бульканьем, переросшим во вскрик, я сел, и уровень воды опустился мне по грудь. Наведавшаяся в ванную девчонка была старше меня года на три, быть может, на пять. Зеленые глаза почернели в тени сведенных бровей, губы надулись и карикатурно перекосились вправо, как если бы непрошеная гостья морщилась лишь одной половиной лица.       — Ты кто такая?! — звонко выкрикнул я и загладил назад упавшие на глаза мокрые коричневые пряди.       — Ох, ну и что же ты наделал… — обеспокоенно выдохнула она и стянула с полки большое полотенце. — Вылезай немедленно. Разве ты не знаешь, что тебе запрещено лезть в воду?.. — спросила она, набросив полотенце мне на плечи, как только голые миниатюрные ступни вновь оказались на кафеле. Пристыженно я спрятал лицо в полотенце, ногтями свободной руки шкрябая через штанину бедро. Последнее не ускользнуло от внимания незнакомки, и она разочарованно простонала под нос: — О нет, только не это…       Она взяла меня за руку, я не особо сопротивлялся: тепло ее нежной ладони напоминало о маме… Вместе мы прошли несколько помещений насквозь и переступили порог моей комнаты, просторной, обставленной по минимуму, точно бальный зал с огромной кроватью. По-хозяйски девчонка достала из платяного шкафа сухую одежду для меня и сложила ее ровной стопкой поверх покрывала.       — Покажи, где чешется, раз уж все равно будешь раздеваться.       Нехотя, но послушно я стянул промокшие насквозь штаны, и те шлепком упали на пол. Опустившись на корточки, новая служанка, как я тогда подумал, осторожно дотронулась до покрасневшей от чесания кожи и…       — Ой! — дернулся я от боли и уселся в мокрых трусах на постель. — Ты меня ущипнула?!       — К сожалению, нет, — качнула она головой и показала зажатую в пальцах золотую пластинку.       Никогда не забуду вспыхнувший в то мгновение восторг… В ее руке была самая яркая вещь, которую мне только посчастливилось увидеть, самая красочная! — приковывающая взгляд.       — А, это я знаю, — весело похвастался я, — фокус, как с монеткой — мне мама показывала: нужно ущипнуть человека за ухо и как бы из него достать монету.       — Прости, но это не фокус… — Ласково она взяла мою руку и положила на нее золотую пластинку, оказавшуюся… рыбьей чешуей?.. — Тебе может быть сложно поверить, но… ты знаешь, кто такие «русалки»?       Это странное слово я слышал впервые. Эстер припомнила неизвестную мне сказку с подобным названием — я ответил, что отец лично выбирает, какие книги мне можно читать, а какие нельзя. На что она сказала:       — Если поклянешься сохранить наш разговор в тайне, я все тебе расскажу…

***

      …Разумеется, сразу я ей не поверил: люди с рыбьими хвостами, обрастающие чешуей в воде, — какая глупость! Да и как может кому бы то ни было хватать одного вдоха на несколько часов?! — но потом я вспомнил, как лежал на дне ванны, ожидая смерть, которая, очевидно, и не собиралась приходить на рандеву…       Со временем я узнал все.       Отец нанял Эстер, чтобы она выполняла обязанности моей почившей мамы: развлекала в доме, не выпускала на улицу без присмотра и не позволяла понять, кто же я на самом деле. Что я такой же, как Эстер; такой же, какой была моя мама; такой же, как многие другие, живущие в этом городе среди абсолютно обычных людей. Мой отец и представить не мог, что тайна раскроется так, и опоздавшей всего на несколько минут Эстер пришлось поведать мне если не все, то многое из известного ей.       Втихаря сидя вместе без одежды во вместительной ванне, мы любовались чешуей друг друга. Мои золотые чешуйки появлялись с каждым купанием чаще, но их все равно было мало, в особенности по сравнению с коралловым хвостом Эстер. Сперва наблюдать, как покрывающиеся розовеющей чешуей ноги срастаются в единую конечность, было жутко и отталкивающе, однако постепенно я привык к этому зрелищу, как и Эстер — к боли, сопровождающей процесс. Понемногу я чувствовал ее, и близ пятнадцати лет впервые пережил полную трансформацию. Мало с чем сравнимый опыт — когда кожа, нервы и мышцы меняют переплетения за считанные секунды.       Перед отцом мы с Эстер делали вид, что ничего необычного в моей жизни не происходит и она прекрасно справляется со всеми своими обязанностями. Так и было, не считая русалочьих дел! Эстер не давала мне скучать, приглядывала за мной на чрезвычайно редких прогулках по улочкам города, пустеющим с каждым днем. По словам Эстер, обстановка в обществе продолжает накаливаться: люди по большей части боятся «морских чудовищ, маскирующихся под горожан», но помалкивают, руководствуясь остатками толерантности; сами русалы и русалки стараются лишний раз не заявлять о себе, избегают моря и даже дождей, так как, поговаривают, набирает обороты теневой бизнес по купле-продаже чешуи. Сейчас использовать ее в промышленности незаконно, но коллекционеры с раздувшимися от денег карманами готовы платить за драгоценности, одежду и прочие вещи, украшенные прекрасной чешуей. От пересказанных шепотом на ухо историй мне становилось страшно, и я даже был рад неозвученным опасениям отца, ограничивающего мои прогулки.       С Эстер четыре года пролетели как один необычайно насыщенный солнечный день! Долгое время я продолжал скучать по маме, но появление под боком человека, готового слушать и поддерживать, отвлекать и подбадривать, полностью испепелило желание покончить с собой. Мы были дороги друг другу как родные души, как песни об одном и том же, как потерянные брат и сестра. Говорить ни о чем и обо всем на свете нам было легко, греться друг о дружку — комфортно, молчать наедине — уютно, словно в безопасной ракушке. Оттого, когда Эстер перестала появляться у нас в доме, я будто потерял самого себя. Стены отныне давили сильнее, как после ухода мамы, в комнатах было мрачно, душно — невыносимо…       Где ж ты, Эстер?..       Приправленный морской солью вечерний ветер принес на террасу тревогу, иссушающую нервы болью, точно спирт… По серпантину, отделяющему голые скалы от темно-лазурного небосклона, к нашему дому подъезжали два черных внедорожника с тонированными стеклами. Раньше, чем они остановились у широких ступеней парадной лестницы, на светлые плиты вышли дворецкий, отец и двое его телохранителей. Светодиодные фары и не думали отключаться, ослепляя хорошо знакомых мне людей. Вряд ли меня было заметно снизу, но на всякий случай я присел за ограждение так, чтобы не терять возможности подглядывать за происходящим. Никогда раньше к отцу не приезжали домой, обычно он встречается с людьми в мэрии, — оттого мне было любопытно вдвойне. Все двери внедорожников, помимо водительских, открылись, и перед отцом выстроилось шесть крепких мужчин, бородатые лица которых совсем не вызывали доверия. Один из них, в коричневой кожаной куртке, развел руками и обратился напрямую к моему отцу, ухоженному мужчине среднего возраста с редкой сединой и в сером костюме:       — Не пригласишь внутрь? — Тон незнакомца был неприятен, до грубости фамильярен. — Есть что обсудить…       — Тогда сделаем это на моем рабочем месте, как и всегда, — непоколебимо ответил отец. — Езжайте первыми, я — следом.       Его собеседник ухмыльнулся в сторону скал, сцепил спереди руки в замок, расправил широкие плечи.       — Значит, побеседуем здесь…       — Нет, — перебил его папа, и я стиснул пальцами шершавый ледяной камень. — В офисе — и точка. Вам же не нужны «лишние уши», верно?       — Не шибко ли грубое поведение для человека, который сам нам звонил? — осклабился незваный гость в кожанке.       — Я не просил приезжать…       — Да что ты, — неприятно процедил он.       — …лишь хотел узнать, — осторожнее продолжил отец, чуть отступая за сомкнувшиеся плечи охранников, — местонахождение… одного человека…       — «Человека»? — хохотнул главарь, и его товарищи засверкали жестокими оскалами. — Нет, людей мы не трогаем, но если речь идет о твоей ублюдской няньке, то, уж извини, так получилось, что один из новых клиентов очень сильно любит коралловый…       От ужаса у меня перехватило дыхание, как, наверное, и у отца. Они схватили Эстер?.. Продадут ее, словно вещь?..       — Где девочка сейчас?.. — дрожащим голосом задал вопрос папа.       — Совсем скоро окажется на побережье.       — О Боже… — простонал в ладонь отец в шаге от рыданий. Однажды я уже слышал это — когда мамы не стало…       — Не строй из себя невинность, — пренебрежительно бросил его оппонент. — Ты был тем, кто развязал нам руки и обогатил черный рынок: гораздо проще находить этих тварей, когда власти не только не мешают, но и способствуют полезной информацией…       — У нас был уговор! — отчаянно выкрикнул папа. Мое сердце билось так быстро, что за шумом собственной крови я едва мог расслышать разговор. — Я поддался на ваш мерзкий, бесчеловечный шантаж с условием, что вы никогда не тронете ни эту бедную девочку, ни моего сына!..       — Ах да, кстати об этом… — наигранно вздохнул бородач.       Я не успел заметить, что произошло, — не сумел выцепить взглядом роковую секунду, когда охотники за русалками обнажили оружие. Пистолетные выстрелы загремели на всю гору! — и четыре тела с простреленными лбами глухо повалились навзничь. Из глаз моих брызнули слезы; я заскулил во влажную ладонь и полностью спрятался за ограждением террасы. Преодолевая чудовищный белый шум в голове, я вслушивался в тишину — сам не знаю, что надеялся услышать! Быть может, голос папы или обращение этого негодяя к отцу, мол, ты нам еще пригодишься, поэтому оставим в живых… Но нет…       — Найдите мальчишку, — прозвучал приказ. — Кто полезет под руку — убирайте.       Ненавидя себя, я на четвереньках добрался до противоположного края террасы, спрятавшегося в тени большой прочной ветки. В доме люди: вернись, предупреди их! Спаси!.. Но мне было страшно… Я уверял себя мысленно, что ничем не сумел бы помочь, что бессилен против пистолетов и отпетых преступников, с такой ужасающей легкостью застреливших четырех человек!.. Папа… Однако сейчас — самое неподходящее время оплакивать его…       Слезы застилали глаза, так что по ветке я спускался практически вслепую. Благодаря Эстер, я натренировался покидать дом этим путем, хоть и не злоупотреблял кусочком свободы. Эстер на побережье — никто не поможет ей, кроме меня… Из дома донеслись женские крики — и выстрелы! Беззвучно ревя, я понесся по опасной горной тропке вниз, к побережью. Я спасу ее… Найду Эстер и спасу хотя бы ее!.. И вместе мы уплывем отсюда так далеко, как только сможем…       Нога подвернулась, благо у самого побережья, и с каменистой тропы я кубарем скатился в песок; разодрал до крови предплечья, колени и, кажется, лоб… От боли было сложно думать, слезы смешивались с потом и кровью. Поднявшись, я притаился за массивной глыбой: в припаркованном у кромки воды грузовике не смолкали трескучие голоса. Из кузова вытащили большую металлическую бочку и покатили по сырому песку и морской пене. В какой-то момент ленивая волна подхватила груз и понесла его дальше сама, а люди залезли обратно в кузов.       В бочке Эстер… Точно Эстер! Они похищают русалок, сажают в бочки и вышвыривают в море, чтобы подальше от любопытных глаз их подобрали с корабля — наверное, так!.. Покачиваясь на волнах, бочка отплывала от берега. Я не усидел на месте от паники: мне нельзя опоздать! За пару секунд скинув на песок ботинки и брюки с бельем, я бросился в воду! Отлив помешал мне поплыть, и, превозмогая боль трансформации, я полз, скребя руками по дну. Позади усиливался рев внедорожников, крепчали крики людей: меня заметили еще до того, как я сюда прибежал. Все равно они не смогут мне помешать; только бы добраться туда, где поглубже!..       Раны горели от соли. Воды намного больше не стало, но я хотя бы мог уже плыть, пусть и у самого дна. Движения золотого хвоста поднимали песчаные вихри. У берега звучали шлепки — шаги моих преследователей. Уплыть от них с бочкой я не смогу, но если освободить Эстер — точно выйдет, даже будь она без сознания! Я потащу ее за руку!.. Я обхватил бочку, наконец добравшись до нее, сорвал ненадежную крышку! Секунду я был счастлив, увидев Эстер, но облегчение обернулось шоком и тошнотой…       В бочке, наполовину заполненной кровавой водой, Эстер была сложена пополам, и над изуродованным гримасой нестерпимой боли лицом торчал грубый обрубок вместо прекрасного хвостового плавника… Не осталось ни одной коралловой чешуйки: их не счистили — с хвоста содрали кожу, и длинные волосы Эстер ныне обвивались вокруг обнаженного мяса…       От вида голой плоти у меня на мгновение отключилось сознание. Я шарахнулся назад, бочка качнулась — труп Эстер выпал из нее, а меня залила кровь той, кого я любил…       Грохотали низкие рокочущие голоса — меня окружали, но впереди было бескрайнее море, свобода, безопасность, целая жизнь! Спасти хотя бы себя!.. Хотя бы себя!.. Я нырнул, однако на такой ничтожной глубине это не сыграло мне на руку: хвост по-прежнему показывался из воды при движении. Сбоку что-то невероятно быстрое воткнулось в песок, оставив след из пузырей, — в меня стреляли, но, похоже, не пулями. Упрямо, из последних сил, я набирал скорость, не оборачиваясь, не думая, просто плывя на пределе!.. Внезапно пальцы уперлись в металл, загремела прочная сетка, тянущаяся до самого дна, к коему ее прижимали неподъемные грузы. Высунув голову из воды, я увидел заточенные острия: перемахнуть через сеть не удастся, лишь выпущу себе кишки. Голоса становились все громче — все ближе! Я поплыл вправо, не переставая ощупывать сетку; не зная, что протянута она по всему побережью…       Еще один выстрел, не заглушенный водой в моих ушах: в плечо сзади воткнулась игла, и сеть перед глазами подернулась мутью. Пальцы слабели, мышцы подчинялись хуже с каждой секундой… Пинком кто-то отбросил меня от сети, и сквозь глоток моря я разглядел убийцу моего отца. Тело мягко опустилось на дно, веки смыкались, но пока ресницы не затопили глаза чернотой, я успел заметить шевеление губ охотника на мне подобных: зло ухмыляясь, он что-то говорил подошедшим товарищам, вероятно, о моей дальнейшей судьбе.       …Мне и так все ясно… Это конец… Переломанный, изуродованный, умерщвленный, я окажусь в такой же бочке, как Эстер… потому что я — другой… потому что обладаю красотой, которую люди желают присвоить или уничтожить, но никак не сохранить…