Оковы

Похоже, это вошло в привычку — просыпаться каждое утро в холодном поту и стискивать дрожащими пальцами прохладную простыню. Выкрикивать имя Вэй Ина пересохшими за ночь губами, а потом часами смотреть перед собой. Вглядываться в темноту и отчаянно пытаться там что-то рассмотреть. Примерно так последние лет десять начинает свой день Лань Ванцзи. Новый день, который ничем не отличается от предыдущего. Новый день. Новое утро. В Гусу, оказывается, уже давно наступила весна. Только Лань Чжань этого не замечал до некоторого времени — для него оно будто остановилось. Ему просто кажется, что с тех пор, как Вэй Ин пал, прошли не года — часы; что время превратилось в такой вязкий сгусток, который не даёт ни излечиться, ни умереть. А Лань Чжань, сколько бы ни старался, не может выбраться из этого болота самостоятельно. Он чувствует лишь тяжёлую, непомерную усталость. Довольно сложно объяснить его состояние, но ему кажется, что именно он много столетий назад запустил отсчёт времени; что именно он прожил каждый из последующих дней и продолжает их мучительно проживать. Снова, снова и снова. Эту усталость... её сложно объяснить тем, кто не терял. А Лань Чжань... Лань Чжань продолжает терять: во снах — Вэй Ина, наяву — себя. И это ещё одно состояние, которому он не может дать объяснения. Просто всё стало по-другому. Словно по щелчку чьих-то пальцев жизнь Лань Ванцзи разделилась на «до» и «после» — кем он был до встречи с Вэй Усянем и кем стал после его гибели. От того, какие очевидные ответы приходят в голову, хочется то ли громко рассмеяться, то ли закричать, потому что один из лучших когда-то учеников Ордена Гусу, второй молодой господин Лань, не смог даже защитить человека, которого любил. Это первый и единственный экзамен, который Лань Чжань не сдал, только вот в качестве наказания никто не заставлял его переписывать сборник благовоспитанности, никто не бил его розгами, никто не осудил. Но легче от этого не становится. Просто... живи с этим. Потому что не смог — глупое оправдание. Потому что оправданиям здесь, в общем-то, совсем не место. Потому что если бы на месте Лань Ванцзи был Вэй Усянь, он бы точно смог найти выход. А вот Лань Чжань не уберёг. Не спас. Не защитил. И это последняя мысль, с которой он засыпает, и первая, с которой просыпается. Древняя мудрость гласит: со временем становится легче. «Время залечивает любые раны, будь то душевные или телесные», — говорил Лань Сичэнь. Он повторяет эти слова довольно часто. Особенно в последнее время. И Лань Чжань слушает. Лань Чжань кивает. Сохраняет привычное спокойствие, в то время как внутренности буквально разъедает кислотой. Просто это вошло в привычку — жить с пустотой в душе и с дырой в сердце. И легче, увы, не становится. Раны не затягиваются. Время не лечит. Иногда Лань Чжань ловит себя на мысли, что по-другому уже не будет. Что вот он — его предел. Что рано или поздно он сломается, просто растворится в воздухе, как будто его и не было никогда. Но ничего подобного не происходит. Всё возвращается на исходную. В тишине комнаты ему кажется, что он слышит стук собственного сердца — сначала ровный и размеренный, а потом буквально пробивающий грудную клетку. А ещё голос, который наигранно просит: — Лань Чжань, посмотри же на меня. Ну, взгляни же! А потом: — Лань Чжань, ты действительно так сильно меня ненавидишь? В голове слишком сильно шумит, когда Лань Ванцзи понимает, что подаётся вперед. Протягивает руку, касается пальцами остро очерченных скул, но не чувствует ни тепла, ни холода, не чувствует ничего, будто трогает лунный свет, а не живого человека. А в следующую секунду ветер задувает в открытое окно, треплет волосы, и Лань Чжань резко открывает глаза. С рваным вздохом отступает назад. Медленно опускает руку. В комнате по-прежнему никого. В груди моментально тяжелеет, словно чужая безжалостная рука вырывает сердце и помещает туда камень. Он с силой проводит руками по лицу. Один раз, второй, третий — будто пытается стряхнуть с себя наваждение, а потом поднимает взгляд и смотрит на нетронутый сосуд с вином, стоящий на столе. Чтобы вернуть себе привычное самообладание, требуется секунда. Лань Чжань садится на место, кладя гуцинь на колени, и, прежде чем коснуться струн, медленно закрывает глаза. У него ледяные руки и сердце то еле бьётся, то отбивает миллиард ударов в секунду. А ещё пальцы немеют совсем немного. Ещё одно непривычное чувство, которое не удаётся классифицировать. Он играет мелодию «Расспроса» три тысячи шестьсот пятьдесят раз, но ещё так ни разу не получил ответ. Похоже, это тоже вошло в привычку — каждый день искать душу Вэй Ина и чувствовать, как собственная рвётся на лоскуты. Лань Чжань со вздохом откладывает гуцинь и, поднимаясь с места, подходит к окну. В Гусу действительно наступила весна.

***

Возможно, однажды Лань Чжань избавится от всех своих привычек. Возможно... ...однажды... ...но не сейчас.