Основы изменчивости

— Вы уже это видели, Николай Васильевич? — с восторгом произносит Яков Петрович, одним молниеносным движением запястья складывая перед лицом газету. — Культ сатанистов прямо на Васильевском острове! Уму непостижимо! И совершенно потрясающе. Замечательно. Нет, восхитительно. Едемте немедля! Если туда уже добрались газетчики, то, верно, все следы теперь затоптаны. На свидетелей вся надежда да на протоколы дуболомов в мундирах, вроде этого вашего Ковалейского… Ждать некогда! Едемте, едемте, Николай Васильевич! Положа руку на сердце, Николай отнюдь не уверен, что культ сатанистов — это и вправду замечательно, восхитительно и потрясающе, но спорить тоже не готов. Нестерпимо болит голова после бессонной ночи, и в глаза будто песка насыпали (ах, как же мучительно писать при тонкой церковной свечке! но большую, хотя бы в палец толщиной да на конторке подле окна не запалишь: снова выберется Яков Петрович на ночной променад освежиться, углядит — и заявится после ничтоже сумняшеся с нотацией). За окном ветер воет в водосточных трубах и дождь мелкими каплями стучит по стеклу и лепнине фигурных наличников. А на Васильевском острове нынче, пожалуй, совсем скверно. — Вы уж простите, что тороплю, — Яков Петрович только что на стуле не подскакивает, и глаза его горят неистовым, радостным возбуждением, как у ребенка в канун Рождества Христова. — Заканчивайте завтрак. Отобедать нам теперь неизвестно когда доведется. — Благодарю, я не голоден. Аппетит Николая перестал портиться от мелочей (вроде протоколов вскрытий или воспоминаний Якова Петровича о самых громких делах в его карьере) примерно ко второму месяцу ассистирования. И только бессонные ночи по-прежнему оказывают влияние. Но с бессонными ночами Николая, равно как с его творческими муками и разными тех мук последствиями, Яков Петрович борется лично. Со всем возможным усердием. Крепкий здоровый сон, постоянно говорит он - вот что помогает сохранить рассудок живым и ясным до глубокой старости. А потому никаких полночных бдений, никаких нетрезвых кутежей, никаких «дозвольте еще две страницы, молю, там важная для основных героев сцена». Чай почти на англицкий манер, в четверть шестого, после — час на литературные изыскания, совместный вечерний моцион вдоль Екатерининского канала — и в постель. — Так все же, вы читали статью? — Нет, извините, еще не успел ознакомиться. — Изложу вам вкратце: обнаружено тело с явными признаками насильственной смерти, в окружении характерной ритуальной атрибутики. И записи, Николай Васильевич, они оставили там записи! Из которых явственно следует, что было еще три жертвы, расплывчато указаны даже места и время… Вот что это, как вы полагаете? Ошибка или хитрый, продуманный план? — Не могу знать, — вяло помешивая некрепкий кофий в своей чашке, отзывается Николай. — Разве же постижимо хоть сколько-нибудь, что у помешанных на уме? Один культ сатанистов он прежде видел (аккурат в начале третьей недели своего ассистирования), и не особенно рад был узнать, что в Петербурге их еще водится предостаточно. Яков Петрович — из того крайне малого числа служивых людей, которые вольны выбирать для себя задачи самостоятельно и просто отмахиваться от декретов и служебных записок, коли в них не содержится ничего особенно примечательного. Яков Петрович любит задачи, от которых у нормальных людей кровь в жилах стынет. У Николая уже — спустя год без малого — ни от чего практически не стынет, но он никогда и не считал себя нормальным. — И у помешанных есть логика, помните об этом. Извращенная и парадоксальная, но она неизменно присутствует. И, постигнув ее, мы разом постигнем их цели и мотивы, будем устойчивы к любым уловкам… Знаете что, добудьте мне эти записи, — резко оборвав мысль, вдруг просит Яков Петрович. — Они теперь должны быть на Фонтанке, у жандармов. Отправляйтесь туда. Попробуйте надавить моим именем, если не выйдет — украдите. Перепишите, если не сможете украсть, только дословно. Еще Яков Петрович любит невыполнимые задачи. Теперь Николай более не хлопает потрясенно глазами, как раньше, и не пытается возразить, и ни о чем не спрашивает. Секретную переписку из французского посольства он, в конце концов, уже крал. А она недурно охранялась. — Сам я тем временем отправлюсь на Васильевский остров, попробую разузнать что-нибудь на месте, разыскать упомянутых в статье свидетелей. Присоединяйтесь ко мне, как только управитесь. Николай кивает и неохотно тянется к вазочке с вареньем. Он уже год не писарь, не мелкий чиновник вне табеля о рангах, не дознаватель и не секретарь дознавателя — он ассистент. Как ассистент хирурга или ювелира, или, быть может, ученого на переднем крае науки. В деталях, это означает что-то вроде личного помощника, имеющего право с кем угодно говорить от лица Якова Петровича. Николай живет в его доме, по его порядкам и режиму, сопровождает в каждой авантюре (и в каждом вечернем моционе), в любой опасности. И вот уже третью повесть пытается посвятить «моему любезному патрону Я. П.», но каждый раз отчего-то не решается. — Вот и славно. Честь имею. Уход Якова Петровича, всегда почему-то шумный и с хлопаньем дверьми, призывает в столовую Якима. Для Николая уже готов дорожный ящик с писчими принадлежностями, и рубашка свежая накрахмалена, «потому как негоже перед высоким начальством в простом, даже если высокое начальство не про вас теперь», и крылатка со вчерашнего почищена и просушена. Словом, подслушивал опять в передней, шельмец старый — там у него с самого переезда пункт сложился наблюдательный. — Но вы на обед все же домой приходите. Уж извольте как-нибудь за полдня всех убивцев-кровопивцев в острог направить. — Да уж, конечно, как ты скажешь. Яким любит порядок (хотя никогда не мог сам его до конца обустроить, ни для себя, ни для господ своих). Яков Петрович тоже, как выяснилось, любит порядок — не во всем, но в ведении домашних дел, а также в личных вещах и личном расписании никаких вольностей не терпит. Поэтому Якиму нравится Яков Петрович, просто разом становится самый любимый барин, и в пример постоянно возводится. Будто бы Николай и без того мало своим патроном восхищается. Николаю в порядке до сих пор слегка непривычно, как узорчатой шестеренке в гладком пазу. Царапает своими острыми, не подходящими к этому дому гранями все вокруг, но пытается, отчаянно пытается тут ужиться. Бунтовать он попросту не умеет. Хитрит иногда, как вот давеча ночью, таится и уклоняется, но потихоньку со всем мирится. Кошмары почти не приходят, особенно после тех вечеров, когда учит его Яков Петрович немного фехтованию в пустой бальной зале. Не до кошмаров там: все тело ноет сладко, и спится легко и крепко, как даже в раннем детстве, еще при живом папеньке не спалось. Да и неловко как-то бунтовать, когда берет его Яков Петрович за руки, не понимая будто, что творит, и в глаза смотрит, и произносит с легкой, беззлобной усмешкой: «Я вас сохранить хочу, как величайшую драгоценность Российской Империи. Чтобы вы многое сделать успели и многое после себя оставить». И с литературой ведь идет потихоньку. Столько историй есть у Николая теперь из собственной жизни: облагородить чуть-чуть — и готов сюжет на любой вкус. Да и моционы, по хорошему, не настолько ужасны. Даже утренние. Особенно, если не идет дождь. — Удачи вам, барин. — Спасибо, — едва заметно улыбается Николай. Надевает в передней цилиндр и выходит в серое, стылое утро навстречу очередным опасностям с гордо поднятой головой.