Сквер

Казалось бы, дома, выходной, Лена на работе, можно позволить себе поваляться, как тот баклажан на гриле, но нет. Не с его счастьем. Звонок в дверь. Чудесно. Кого принесло в такую рань, как одиннадцать утра, — хрен его знает, и узнавать не особо хочется, но все же… Вдруг Лена вернулась… Надо открыть. Хотя с чего бы ей возвращаться… Пересилив себя, мужчина поднялся с постели, хотя вставать не хотелось совсем даже в это время; небрежно натянув будто бы не на свое тело одежду, он приблизился к двери. Не заглянув в глазок, шеф распахнул дверь. — Добрый день, Витя. Лена где? — Лучше бы он не открывал… Люба с семнадцатой квартиры либо опять пришла жаловаться на то, что лифт им так чинить и не собираются, муж как пил, так и пьет, на работе кавардак, дома кавардак, либо опять пришла просто чтобы прийти. — На работе Лена, где ей ещё быть? — Что-то как-то у шефа совсем нет настроения с ней разговаривать, поэтому он мысленно сосчитает до десяти, и, если ничего серьезного, он пошлет ее в баню. — А ты чего дома? — Любовницу жду. — Три, четыре… — Люба, в чем дело? — С Леной поговорить надо, предупредить ее хотела. — Пять, шесть… — В чем уже дело? — Усы начинают нервно дёргаться, кажется, он не дотянет и пошлет ее прямо сейчас. — Насильник у нас появился, хотела предупредить ее. Лиду вчера в одиннадцать вечера… В нашем сквере. — Кажется, Люба почуяла, что ей все-таки что-то угрожает, и не стала растягивать свои речи в своей привычной манере мухи-прилипалы. — Да чтоб ему все отсохло, холодина вчера такая была ночью. — Вот это поворот… Он уже забыл о своем отсчёте. — Да-а, а Лида наша, между прочим, пятидесятилетие в этом году отмечала. — И как она сейчас? — Брови нахмурились, лицо стало слишком серьезным. Лена. Ему откровенно было плевать на некую Лиду, его интересовала Лена. Его Лена, которая с работы приезжает в последнее время далеко за семь вечера. — В больнице пока, разрывы, ссадины, гематома на ноге. — Вот же животное… — Представь себе… В общем… Присмотри за Леной, а то мало ли… — Да… Спасибо. — Баринов закрыл дверь. Секунда, вторая, его взгляд заступился где-то на квадратном узоре линолеума. Это надолго… Вот же черт… Обратно в постель больше не хотелось. Мужчина направился на кухню, а с кухни на балкон. Старая-добрая пепельница на небольшом столике и почти пустая пачка сигарет в кармане. Что может быть лучше? Минута, и он уже делает добрую затяжку. Легкие то ли благодарны, то ли не очень, но все же он сейчас думает о другом. Взгляд сфокусировался на сквере. До него рукой подать, всегда освещенный. Ну животное же… А ещё и Лена… За долгое время заслуженный выходной по доброй воле Нагиева, а все равно хочется все бросить и оказаться поближе к конкурентам. За всю свою жизнь шеф понял несколько вещей, и одной из них было то, что брак распадается сразу после того, как кончаются подаренные на свадьбу деньги. А оно действительно так. Но вот настолько близко и серьезно с вопросом сожительства мужчина столкнулся впервые. Сначала после переезда было хорошо. Ничего никуда не делось, быт не заедал, и домой идти хотелось. Наоборот, стало ещё интереснее. Было любопытно наблюдать друг за другом в быту, было интересно ругаться из-за мелочей и было интересно просто быть. Рядом. В одной квартире. Сложно объяснить, но это была та стадия, когда ещё ничего не надоело, а напротив — было в радость. Она терпеть не могла, когда он оставляет свои часы, телефон или деньги на столешнице на кухне. Да клади куда угодно, но только не сюда. Мелочей была куча. Причем это были те мелочи, которые она попросту не замечала замыленным от влюбленности глазом, когда он просто оставался у нее на ночь. А сейчас поутихло, ее начинало озарять, потому что присутствие Виктора Петровича в ее жизни было почти что в избытке. Но это не отталкивало, а наоборот, притягивало. У него была точно такая же ситуация. Она была не святая даже по сравнению с бывшими женами, коих было немало, хоть это и спорный вопрос. Но прекращать это Виктор не хотел. Было что-то такое, что тянуло, что прятало ее упертость, желание его перестроить. Он готов закрывать на это глаза, лишь бы видеть каждый вечер ее усталую улыбку, тихий голос. Как же манил голос… С ним такое впервые. Вечером, особенно перед походом в душ после работы, Елена не любила говорить громко. Слова были тихими и спокойными. Это настолько притягивало, что хотелось наклонить голову к ней поближе, закрыть глаза и просто раствориться, слушая ее. Не описать, что он чувствовал в такие моменты, и сравнить тоже не с чем. Нравилось злить друг друга. Ему нравилось отвлекать ее от готовки обеда не самым приличным способом. Ее недовольство притягивало сейчас так же, как и тогда, когда ее угораздило стать его конкуренткой. А ей нравилось отвлекать от футбола, специально не замечать его неглаженые рубашки, чтобы он сам попросил ему помочь с ними. Нравилось, и все. Непонятно, как жилось без этого раньше. Но теперь это проходит. Постепенно устаканилось, куда-то делась страсть чуть ли не каждую ночь, куда-то делась романтика. Пришел быт. Пришло спокойствие, пришло время уходить в характеры друг друга с головой. Все поутихло, но это как раз-таки то, что надо. Все такой же был ее шепот после работы и все такими же были его руки у нее на бедрах вечером, когда Спартак не играет. Но сегодня все встало с ног на голову. Казалось, что это уже стабильность и что ничего не сможет повлиять на это. Но нет. Сюрприз. Каким же больным ублюдком надо быть, чтобы в такую холодину не полениться выйти из дома и кого-то изнасиловать посреди сквера? Вот ему очень интересно, что не так с этим человеком. Баринов снова смотрит на этот сквер, снова курит очередную сигарету, но теперь уже вечер, на улице опять мороз, страшный гололёд, и Лена вот-вот должна приехать. И он ждёт. Вот стоит недалеко от парадного входа, изучает парковку, иногда поглядывает на сквер и ждёт. Сам не знает, что это такое на него нашло, что он с таким терпением уже пятнадцать минут на этом морозе торчит. Едет. Наконец-то. Виктор Петрович отсюда видит внимательность ее взгляда и в то же время ловкость движений при парковке машины на своем привычном месте. Не зря ждал. Вышла бы она сейчас в такую темень из машины, и что дальше? Хоть до сквера далеко, но все равно холодина такая же, как и вчера. Выходит из машины, закутанная в свое пальто и с пучком. Держит сумку при себе, ставит машину на сигнализацию, а он подходит ближе и замечает, какая она уставшая на самом деле. — Добрый вечер, Елена Пална. Замёрз, пока тебя дождался. — Мужчина кладет руку ей на талию и целует в щеку. Женщина даже не закрывает глаз, а лишь спешит ухватиться рукой за его куртку где-то ближе к плечу, но все равно слабо улыбается. — То есть ты теперь будешь меня прямо на парковке встречать? — Елена взяла его под руку, ухватившись за него без особого стеснения, но некая романтика в этом всё-таки была. Романтика скользких дорог, чтоб его… — Ну а что поделать, когда человек до такой степени ненормальный, что его даже мороз в минус одиннадцать не останавливает. Так что да, буду. Удовольствие, конечно, так себе, но все же. — Он слабо улыбнулся, глянув на ее лицо. — Только когда Спартак не будет играть. — Это была самая ядовитая ее улыбка. Яд был уже, конечно, не тот, что раньше, но он был. Но, заметив его слегка недовольное выражение лица, она лишь слабо улыбнулась и поцеловала его в щеку, а затем вошла в подъезд. — Будешь… — Он снова сдержался. — Будет тебя Люба встречать. — В тот раз он сказал немного иначе. — Прибежала в самую рань предупреждать тебя. — Ну все, все. — Елена слабо улыбнулась и на секунду коснулась щекой его куртки. Если честно, она так за сегодня устала, что не было никакого желания слушать о каких-то изнасилованиях и вообще в принципе заморачиваться по любому поводу. Хочется кушать, хочется в душ и хочется спать. Но она признает, что ей приятно, что он рядом. Что его это так задело, что он так переживает, что он встречает ее на самой парковке… Жутко приятно. — А полиция даже не приезжала? — Она подняла на него голову, когда с молнией на сапогах было покончено, а в родных стенах дышалось легче. — Кому это надо, я тебя прошу… Люба вне себя от ярости из-за этого. — Она, даже находясь в спальне, слышала его привычный сарказм в голосе, пока он был на кухне. — Да что ты прицепился к этой Любе? — Елена улыбнулась, наблюдая, как для нее уже появился и ужин в тарелке, и чай в чашке, пока она переодевалась. Она не спешила садиться, а лишь положила руку на поясницу привычным для себя образом и внимательно за ним наблюдала. — Да ходит, только об этом и говорит… Поспать мне сегодня не дала. — А он все не успокоится… — Завидно, наверное. — Он улыбнулся в усы, посмотрев на нее. — Садись. — Спросишь у нее, когда она опять придёт. — Елена заулыбалась с его фразы. — Что, опять придет? — Бог его знает, придет ли Люба, но Лена была уже близко. Очень близко. — Вечерний обход. Будет проверять, на месте ли я. — Медленно касается рукой его шеи, губами — щеки и даже не думает останавливаться. Интересно… Но тут она его обламывает тем, что просто решает дойти до столешницы, чтобы убрать после его готовки. Беспорядок после него страшный, а она убирает уже на автомате, но… В плохом настроении может ему намекнуть, что так делать не стоит. Баринова это дело, конечно же, не устроило. Дразнится она тут с ним. Так не пойдет… Две секунды. Мужчины хватило ровно на две секунды наблюдений за ловкими движениями ее рук, поэтому вот его рука ложится на ее талию, губы приближаются к ее уху, где усы запутываются в ее волосах, и вот она слышит то, что положено слышать только ей. Ее глаза закрываются, и она начинает улыбаться, но хочется, чтобы его губы опустились чуть ниже. Тихий шёпот, и вот она уже смеется. Будучи на работе, она думала о том, что изнасилование – это просто ужасно. Почти то же самое, что быть с нелюбимым человек. Но сейчас… Когда его губы опускаются все ниже и ниже, она ловит себя на том, что она улыбается, что ей нравится и что ей хочется еще. — Мне уже можно кричать, что меня насилуют? — Она не знала, почему она это сказала, но ей уже было смешно со своих же слов. — Можно. — Шеф улыбнулся, но не переставал действовать. И она крикнула. Громко, на всю квартиру, а затем рассмеялась. Ей было хорошо… Ей было очень хорошо… Не конкретно сейчас, а конкретно с ним.