Пока не догорит свеча

Сегодня. Наконец-то. Она не могла поверить. Чувствовала. Знала. Но поверить до конца не могла. Бродила по темным, знакомым с детства коридорам старого дома, прикасалась невесомо к деревянным панелям — где-то в конце прошлого века их заменили, но ей нравилось думать, что они те же. Что они тоже помнят ее. Что хотя бы они — помнят. Слишком долго. Страх, вина, отчаяние, боль… Бесконечные годы, наполненные только ими, до краев, под завязку, до самых пределов всего ее существа, — за один-единственный неверный шаг. Непостижимая жестокость. Но она заплатила. Заплатила всем, чем могла. Вечность без надежды на помилование — разве этого недостаточно? Но сегодня все наконец-то должно было закончиться. По крайней мере для нее.

***

Сердце билось в груди как сумасшедшее, и каждый волосок на коже стоял дыбом, наэлектризованный страшным напряжением. Нет — самим страхом, чистым, не замутненным ни единой рациональной мыслью. Дрожащий полувыдох-полувсхлип разорвал тишину не хуже выстрела. Изабель обмерла, чувствуя, как застывает кровь в жилах, покалывая изнутри острыми ледяными иглами, — выдох был не ее. Вскочив, трясущейся рукой ударила по выключателю. И еще раз. И еще. Как и раньше, он не сработал. Она знала. Конечно знала, но в голове было пусто — ничего, кроме примитивных инстинктов. Не оборачиваться. Не оборачиваться. Только не… Оголенную шею пощекотало порывом ледяного ветра, и на плечо опустилась рука. Холодная, будто только что из камеры морозильника. — Здравствуй, Изабель. Ну вот настал и твой черед.

***

Сегодня. Наконец-то. Лишь две эти мысли бились в ее голове весь день, с самого утра. С того момента, как Изабель открыла глаза, щурясь на мутный утренний свет, ни о чем другом думать она не могла. Сегодня. И наконец-то. Прошедшие месяцы наложили отпечаток на ее лицо — это подсказывало безжалостное зеркало над туалетным столиком, когда Изабель поспешно расчесывала волосы, чтобы затем связать их привычной траурной лентой. Времени прошло достаточно, от траура пора было отказаться, но она не могла. Не хотела. Отказаться — все равно что забыть, все равно что сказать другим: «Смотрите, у меня все в порядке, я готова жить дальше». А это было бы ложью — в порядке ничего не было. С того самого дня, как Уиллема, ее дорогого, любимого, самого лучшего Уиллема опустили в промерзлую землю городского кладбища на исходе зимы. Уже почти два года как — а все кажется, будто вчера. И жить дальше Изабель не могла. Она пыталась. Пусть сестра с мужем, с некоторых пор даже переставшие ее навещать, считали иначе, Изабель знала. Знала, каких усилий ей стоило каждое утро просто встать с постели — слишком широкой и холодной без него, но не настолько, как весь остальной дом. Как весь остальной мир. Или как тяжело было удержать порой слезы, жгучие, бессильные, набегавшие на глаза каждый раз, когда что-то напоминало о нем. А напоминало все — продать дом, старый, родительский еще, в котором ей была знакома каждая скрипучая половица, Изабель наотрез отказалась. Здесь они с Уиллемом познакомились, здесь жили, здесь мечтали — сама мысль о том, чтобы закрыть тяжелую дубовую дверь, отделявшую когда-то их мир от всего остального, навсегда, казалась святотатством. А потому она продолжала… нет, не жить — быть здесь. Каждый день все с той же тупой, медленно и неумолимо разъедающей внутренности болью — просыпалась, бродила до вечера, как неприкаянный дух, по пустым комнатам, чтобы затем отправиться пораньше спать или же на спиритический сеанс. Жаль, они не проводились чаще двух раз в неделю, даже когда она приглашала мисс Брайт, их самого опытного и уважаемого медиума, к себе домой, пытаясь выпросить дополнительное время. «Духи не любят навязчивости, — говорила мисс Брайт своим глубоким, проникновенным голосом, — не испытывайте их терпение, моя дорогая миссис Паркер, лучше не надо». И Изабель приходилось слушаться. Это была единственная ее отдушина, единственный шанс поговорить с Уиллемом, пусть и с помощью доски с вырезанными буквами. Луиза считала, что она выжила из ума. Они с мужем даже детям запретили ходить к «сумасшедшей тетке». Иногда Изабель думала, что сестра права. Что в какой-то момент она просто не выдержала. Что все, включая смерть Уиллема, — ее горячечный бред. О, как бы она хотела, чтобы так и было! Его не забрала недавно отгремевшая по всему континенту война — как обычное ограбление могло? Невероятная в своей жестокости насмешка судьбы, как говорили все вокруг. А ей с этой несправедливостью приходилось существовать изо дня в день. Но сегодня… сегодня все должно было измениться. Пусть и всего лишь на несколько часов. Всего лишь увидеть еще раз его лицо. Всего лишь еще раз сказать, что любит, все так же любит и никогда не забудет. Что благодарна за те годы, которые у них были. Что благодарна за… за все. Разве откажется каторжник, предложи ему побег на короткий срок, даже от такой малости? Все что угодно, лишь бы не эта разрывающая изнутри боль. Все что угодно.

***

Изабель перевернула страницу и невольно вздрогнула — шелест прозвучал неожиданно громко в гулкой тишине пустого дома. Только старательно прислушавшись, можно было различить далекий уличный шум, кажущийся здесь, в пыльном паучьем царстве захламленного чердака, звучанием из другой вселенной. Здесь не существовало ни назойливого завывания автомобильных клаксонов, ни бесстыдно цепляющего глаз аляповатого сверкания неоновых вывесок и билбордов, ни монотонного, с редкими всплесками и затуханиями жужжания броуновского движения человеческой массы. То есть наверняка в описываемое время кое-что из этого уже было, но атмосфера, навеянная ровными строками, выведенными красивым почерком с завитушками, почему-то не хотела со всем этим сочетаться. И не то чтобы чтиво так уж захватывало, но что-то в нем было. Что-то не совсем определимое, что-то… завораживающее. Словно дыхание старины, особенно в сочетании со старым же, пусть и недавно отремонтированным и модернизированным, домом. Словно маленький глазок, в который можно подсмотреть за чужой, давно закончившейся жизнью. И даже хорошо, что родители предпочли отложить переезд, — Изабель не была уверена, что даже в полном одиночестве и при должном старании сумеет хотя бы приблизиться к нужному мироощущению. Не то чтобы она и вправду рассчитывала получить реальный магический опыт, но поспорить с собственной врожденной склонностью к рациональности хотелось. Ну что-то же люди находят во всех этих мистических историях, верно? Рассказывают, слушают, повторяют… Смакуют. Что-то, ей недоступное. Друзья не понимали, как она может совмещать свою увлеченность физикой с интересом «ко всей этой оккультной чепухе», но в представлении Изабель все выглядело предельно просто: за каждым так называемым мистическим происшествием стояли вполне научные закономерности и человеческая хитрость (или глупость) в манипулировании ими. Чего не могла понять сама Изабель, так это как в просвещенном двадцать первом веке люди все еще умудрялись верить в такие фокусы. Как им удавалось не только позволять другим обманывать их, но и обманываться вполне себе добровольно, самостоятельно и с завидным энтузиазмом. Может, дело в каких-то особых склонностях? Чертах характера? Или обстоятельствах? Еще в чем-то? В коротких и слишком нерегулярных записях, чтобы их можно было посчитать дневником, своей двоюродной прабабки, жившей в первой половине ХХ века, она не находила никаких объяснений. Обычная женщина с обычной для того времени жизнью: детство и юность с сестрой в отчем доме среднего или чуть выше среднего достатка, замужество, вдовство… Разве что детей не было, только племянники. Скука? Изабель перевернула еще одну пожелтевшую страницу, в который раз вчитываясь в витиеватые фразы давно почившей родственницы, и нахмурилась. Званые обеды, сплетни, мечты, мелкие, незначительные происшествия, казавшиеся по каким-то причинам ее прабабке, Изабель Паркер, в девичестве Уилмингтон, заслуживающими внимания. Изабель даже не смогла определить, когда у ее тезки появилось это странное увлечение — спиритизм. Не говоря уже о почему. Просто в какой-то момент записей о спиритических сеансах стало настолько много, что для всего остального уже почти не оставалось места. А после смерти мужа так и вовсе каждая страница превратилась в сплошную литанию, смешивающую в себе христианские воззвания с явно языческими в самых странных пропорциях. Но это хотя бы было понятно — потеряв любимого человека, где еще ей было искать утешения, как не в попытках с ним связаться? Вот только страсть ее ко всяческой мистике и прочему надувательству появилась гораздо, гораздо раньше. У Изабель начало проклевываться ощущение, что она, страсть эта, была всегда. Вот просто с самого первого дня. Будто родилась маленькая Изабель Уилмингтон с такой вот нездоровой тягой к самообману… Поморщившись на глупые мысли, Изабель едва сдержалась, чтобы не швырнуть со злости толстую, переплетенную в мягкую кожу стопку листов в стену, и вместо этого с подобающей, пусть и несколько натянутой осторожностью отложила ее в сторону. Лучше бы она пошла на организованную ребятами вечеринку на кампусе Роэхэмптона. Море выпивки, громкая музыка и неоригинальные, но все равно смешные шутки… Да, было бы весело. Уж по крайней мере веселее, чем здесь, в пустом холодном доме, в компании дневника давно мертвой тезки, верившей во всякую чушь, и несуществующих призраков. Еще ж не поздно передумать? До начала вечеринки еще часа три точно… Сквозь мутное стекло в маленьком окне рядом исправно струился серый свет лондонского осеннего дня. Солнца не было и с утра, телефон Изабель оставила в сумочке, часов не носила — и сколько же сейчас времени? Поднявшись с неуютного старого стула, Изабель, пригибаясь, чтобы не удариться головой о скошенный потолок, выбралась из самого дальнего угла обширного чердака и направилась вниз — узнать, который час, и выпить чашку горячего шоколада заодно. И решить, что же делать дальше.

***

Тени волновались. Что-то было не так. Что? Ведь она здесь. И все готово. Еще несколько часов — и свобода. Долгожданная. Заслуженная. Выстраданная. Почти целое столетие среди них, почти целое столетие здесь, между. С ними — вне и внутри. Да, она заслужила. И получит причитающееся, чего бы это ни стоило. Если только… «…И правда была глупая идея, Энн. Так что я, наверное, все-таки приеду… Да. Да… Примете блудную сестру по разуму?..» Что?! Нет. Нет, нет, нет. Нет! От яростного вопля тени взметнулись, взвихрились, затанцевали темным ураганом посреди комнаты, разбрасывая сложенные на низком столике вещи. Радуясь. Хотелось возразить, сказать, что шанс у нее еще есть, что рано им злорадствовать, но она так долго ждала… Так долго, так безнадежно, что почти разучилась верить. Неужели все и вправду зря?

***

Слегка подрагивающими руками Изабель достала из-под кровати запыленный сверток, плотно перевязанный темной, кое-где поистрепавшейся бечевкой. Сердце колотилось в груди как перепуганная птичка, и Изабель не могла понять, что заставляет его так заполошно стучать — страх или предвкушение. Сегодня. Скоро. Сейчас. Смешать травы в глубокой глиняной плошке. Свечи, обычные, восковые, — кругом на пол. И в центр — ее, особенную, зеленовато-серого цвета, с неровностями и вкраплениями, с коротким, едва видимым бурым фитильком. Изабель не знала, из чего сделана эта свеча, и спросить было не у кого. Найденные в той же полусгнившей деревянной коробке, выкопанной во время работы в саду, листы говорили только о ритуале, путанно и обрываясь местами, там, где время и сырость взяли свою плату. О самой свече там не было ни слова, кроме того, что ее нужно зажечь. И когда, чтобы открыть проход в мир живых для одного избранного, того, кого хочешь увидеть. И пока не догорит свеча… Сейчас, наверное, Изабель могла бы отнести свою находку к мисс Брайт, обговорить, посоветоваться, но тогда, в ее далекие пятнадцать лет, обратиться было не к кому. Мать бы лишь отругала да велела голову не забивать. А Луиза и вовсе за волосы бы оттаскала, приговаривая, что негоже Бога гневить, всякие ведьминские штучки в дом притаскивая. А в том, что штучки именно ведьминские, и сомнений быть не могло. Все, от смятых, в пятнах плесени и чего-то еще листов до этой самой свечи, длинной, неровной и непонятно из чего сотворенной, просто-таки кричало о колдовстве. О чем-то волнующем и запретном. Может быть, даже страшном. О тайне. По прошествии времени содержимое коробки, перекочевавшее в тугой сверток под кроватью, из просто тайны превратилось в Тайну, ее личную, привычную и естественную, как дыхание. Стало ее Секретом, о котором она даже мужу, своему обожаемому Уиллему, не говорила. Это было — ее. И только ее. Иногда Изабель доставала тонкие, уже почти рассыпающиеся в руках листы (с которых давно переписала все, что смогла разобрать) и просто перебирала их, сидя вечером в своей комнате. Проводила кончиками пальцев по бугристой поверхности свечи, вдыхала запах — пахло по-прежнему плесенью и чем-то еще, горьким, едким, но почему-то приятным, — и наслаждалась непривычным, щекочущим где-то в животе ощущением. Власть. Так отдавалось внутри знание, что она может… что она может. Но никогда, ни разу еще она не подносила огонь к фитилю. До сегодня. Еще раз проверив все приготовления, Изабель зажгла свечи на полу, все, кроме одной, в центре, потушила газовый рожок и, усевшись в кругу трепещущего света, принялась ждать. Осталось совсем недолго.

***

Закончив разговор, Изабель еще какое-то время механически помешивала ложечкой шоколад, держа в руке телефон и вперившись невидящим взглядом в извивы поднимающегося над чашкой пара. Внутри все еще бродило разочарование: она так хотела получить настоящий Хэллоуин. Казалось бы, все в наличии: старый пустой дом, записки полусумасшедшей покойной родственницы с описанием «настоящего» магического ритуала, даже ингредиенты для упомянутого действа имелись. Вот только ощущение чего-то таинственного так и не появлялось. Все равно как в детстве, когда остальные развлекали друг друга страшилками на ночь, а она ни рассказать ничего не могла, ни испугаться толком. Приходилось делать вид, что страшно, но ведь это не то, совсем не то, что чувствовать на самом деле. Как там говорили? Мурашки по коже, холодок по спине, кровь, стынущая в жилах, и каждый звук как раскат грома… Ничего этого у Изабель никогда не было. И мимо воли закрадывалось подозрение: может, с ней и в других отношениях что-то не так? Сегодня она надеялась… Да она даже сама не понимала до конца, чего хотела и на что на самом деле рассчитывала. В любом случае глупости все это. Пора было заканчивать и собираться на вечеринку, хоть посмеяться, если уж со всем остальным не сложилось. Оставив недопитый шоколад на кухонном столе, Изабель развернулась и пошла в гостиную прибраться, чтобы родители потом нотации не читали. Да так и застыла на пороге: листы, которые она собственноручно складывала аккуратной стопочкой, валялись теперь на полу, свечи раскатились по всему столику, а одна — самая большая и тяжелая — вообще к самому камину отлетела. Что за ерунда? Изабель оглядела большую полупустую комнату, удивленно подняв брови. Затем удовлетворенно хмыкнула, заметив чуть шевелящееся полотно тяжелой занавески, — ветер, всего лишь ветер. Банально. А жаль, на какой-то момент она почти поверила, что сегодняшний вечер еще может стать интересным, почти почувствовала — хоть что-то, отдаленно похожее на красочные рассказы других. Покачав головой, она подошла к окну и дернула в сторону штору, чтобы закрыть окно, которое… и так было закрыто. Так… А вот это уже интересно. Чувствуя, как вновь вскипает крохотными пузырьками внутри почти потерянное чувство предвкушения и сама собой расцветает на лице радостная улыбка, Изабель довольно потерла руки и вернулась на кухню, собираясь все же приготовить себе нехитрую закуску, как и планировала. Похоже, сдаваться было еще рано. Главное — не искать рациональное объяснение произошедшему. Конечно, оно есть, конечно, оно самое элементарное, как обычно и бывает. Но все, что от нее требовалось, — это отключить на время свои чересчур логичные мозги и наслаждаться. Может, если у нее получится понять механизм и запомнить его… Может, ее даже мисс Железякой величать перестанут. За спиной и вроде как уважительно, но все же. Изабель прекрасно бы прожила и без такой «чести». Женщина она, в конце концов, или кто? Вот, может, наконец хоть мужская часть ее знакомых перестанет склоняться ко второму варианту. Разбирая пакеты и нарезая продукты, Изабель тихонько напевала себе под нос и изо всех сил сдерживалась, чтобы не обернуться: казалось, что спину сверлит тяжелый, выжидающий какой-то взгляд, и разрушать иллюзию не хотелось. Сегодня она намеревалась провести настоящий (ну… почти) мистический вечер, и ничто — в том числе и собственная слишком здравомыслящая голова — не должно было помешать!

***

Бам… Несмотря на напряженное ожидание, Изабель вздрогнула, услышав первый удар. Полночь. Пора. Рука отчаянно тряслась, и крохотный огонек на кончике зажатой в ледяных пальцах щепки ходил ходуном, пока наконец не перебрался на фитиль и не выровнялся, полыхнув неожиданно уверенно и ярко. Травы в плошке гореть не стали, только затлелись, пуская тонкие струйки едкого дыма. Как и надо. Теперь слова. Лист бумаги тоже плясал перед глазами, но Изабель сделала глубокий вдох и постаралась заставить себя успокоиться. Все решено. Давно. Еще когда Уиллем отправлялся в свой последний путь, все было уже определено. И тогда ее руки не дрогнули ни на миг. Не должны и сейчас. Ох, Уиллем, Уиллем… Почему ты был таким упрямым? Почему не захотел понять?.. Принять… Несколько коротких слов слетели с губ без усилий, почти бессознательно, плавно, напевно, — мысленно она повторяла их уже десятки и сотни раз. Не латынь даже — что-то более древнее, более… правильное. Значения она не понимала, но знание от этого не исчезало — правильно. Так, как должно быть. С каждым словом что-то вокруг менялось, Изабель чувствовала. Кожей, покрывшейся мурашками озноба, кончиками пальцев, в которые будто кололи крохотные иголочки, даже волосами, шевелящимися под несуществующим ветром. Казалось, движется не только воздух, но сам мир сходит с привычной оси, смещается, плывет… Последний горловой звук, крохотная пауза, чтобы вдохнуть поглубже, и дальше — только имя. Любимое, родное, произносимое каждый день — если не в молитве, то во сне. Бам… Бам! Звук ворвался неожиданно, звук, которого быть не должно, такой, будто кто-то внезапно изо всех сил стукнул молотком по гонгу, сбивая строгий ритм. Вздрогнув, Изабель обернулась к двери в столовую — пусто. Темно. Лишь отсветы зажженных свечей на темном дереве настенных панелей, переплетенные с причудливо изогнутыми тенями. И часы… Часы замолчали. Уже? Нет! Еще не все! Изабель не считала, но и так знала, что еще несколько ударов в запасе было. Ведь было же?.. Только одно слово осталось. Нужно успеть… Но единственный звук, который сорвался с губ, когда ее взгляд вернулся в центр круга, — полувздох-полувсхлип. Бессильный и отчаянный. Свеча погасла. По-прежнему курились травы, по-прежнему танцевали огоньки обычных свечей, но та, самая важная, самая нужная, — лежала на полу, потухшая и бесполезная. И проклятые часы все так же молчали, отбив полночь. Время вышло.

***

Изабель обвела комнату критичным взглядом. Похоже, стоило все же уделить больше внимания всяческой мишуре, которую она по привычке посчитала ненужной, — убранный после ремонта дом только что не сиял, уж никак не настраивая на подходящий лад. Какая тут таинственность, когда на вычищенных полах и панелях ни пылинки, по углам ни паутинки, а немногочисленная мебель едва не кричит если не о новизне, то о смене обивки точно? Единственным подходящим местом был чердак, который благодаря замене кровли еще в прошлом десятилетии избежал пристального внимания ремонтников на этот раз. Вот только Изабель не хотела рисковать, зажигая свечи в таком захламленном месте, — вряд ли родители сказали бы ей спасибо за случайный поджог будущего семейного гнезда. Ладно, за неимением готового антуража (и подходящих средств его создания), видимо, оставалось изгаляться с тем, что есть. Недовольно передернув плечами, Изабель прошлась по гостиной, плотно сдвигая шторы, затем сбегала на чердак за старинными канделябрами, запримеченными раньше, и расставила в них принесенные с собой свечи (благо хоть их купить ума хватило). Так стало значительно лучше. Комната погрузилась в интригующий полумрак, нарушаемый только едким электрическим светом из соседней столовой, который Изабель попозже планировала выключить. Конечно, еще бы не мешало и телевизор убрать или завесить — ультрасовременная панель на стене ну никак не вписывалась в создаваемую атмосферу, — но Изабель слабо представляла, чем сможет заняться до проведения ритуала без него. Записи ее сумасшедшей тезки ясно говорили: в полночь, ни раньше, ни позже, только пока бьют часы. Конечно, источник был так себе — кто знает, что творилось в голове Изабель Паркер? Изабель не смогла понять, даже прочитав все, что та написала, и не один раз. Пробовала спрашивать мать и тетку Рози, но, кроме будто заевшего «не в своем уме она была, совсем чудная», никто ничего сказать не мог. Да и это вроде как аксиомой считалось, то есть доказательства если и были, то давно в отдаленных закоулках памяти мхом поросли. Так, какие-то невнятные спекуляции об обстоятельствах смерти ее мужа и ее собственной. Мол, что за ограбление, если взлома не было, да и слуги ни звука не слышали? А сама она, говорили, все твердила, что уже мертвая, и есть то отказывалась, а то и просто забывала, так в конце концов голодом себя и заморила, выгнав слуг, закрывшись в этом самом доме и отказавшись кого бы то ни было впускать. Никто не знал, сколько прошло времени с момента смерти, когда ее нашли. Прямо здесь, в гостиной, в кресле перед камином, мумифицированный труп, долгие-долгие дни и ночи сидевший в тишине пустого дома и пялившийся высыхающими глазами в давно погасший очаг… Изабель оглянулась, ожидая, что глубокие черные тени в дальних углах комнаты обретут зловещий оттенок, заставят трепетать что-то внутри, заставят подозревать в них движение, содержание, которого там быть не должно… Увы и ах, сумрак оставался сумраком — ни больше, ни меньше. И ничего пугающего в нем по-прежнему не было. Разочарованно вздохнув, Изабель включила телевизор, перещелкнула наугад пару раз — на экране появилось выбеленное лицо, должное, по-видимому, принадлежать призраку или чему-то в этом роде, и гостиную наполнила тревожная музыка. То что надо, скоротать пару часов до полуночи точно подойдет. Плюхнувшись на диван, она подняла с кофейного столика дневник своей тезки, мимоходом удивившись, когда успела принести его вниз, и принялась в который раз перелистывать пахнущие плесенью страницы, щурясь на плывущие в неровном освещении строчки. Описание едва ли не половины жизни, ровно до такого же вот вечера почти сто лет назад. Странно: в конце еще оставались пустые, заранее вшитые листы и прожила ее тезка после того вечера еще лет двадцать пять точно, но ни одной записи больше не сделала. Почему? Будто отрезало. Будто внезапно потеряла вкус — способность? — связно излагать свои мысли. Разве не было бы естественно для такой увлеченной спиритизмом особы сразу после броситься — с восторгом или разочарованием — описывать свой важный мистический опыт? Или неудачу. Или… Или?.. На какой-то момент затылок вновь будто обожгло холодом чужого давящего взгляда, но прежде, чем Изабель успела хотя бы сосредоточиться в полной мере на ощущении, оно исчезло. Она фыркнула и скорчила гримасу на разворачивающуюся на экране сцену: нечто с мертвенно-бледным лицом, закутанное в безвкусный черный балахон (серьезно? их все еще используют? круче — их все еще считают страшными?..), пыталось то ли съесть, то ли изнасиловать главного (предположительно) героя. Ввиду общей затемненности картинки (должной, видимо, создавать атмосферу таинственности) понять было сложно, да и не то чтобы она особенно пыталась — и на первый, и на второй взгляд все выглядело слишком уж постановочно и неестественно, атмосфера не создавалась и даже неопределимого вида монстр казался смертельно уставшим, а не злым или голодным. И музыка, тяжело пульсирующая напряженным, рваным ритмом, действовала на нервы, натягивая их и раздражая, как жужжащая над ухом муха. Наверное, именно из-за нее Изабель и почувствовала снова этот неуютный, покалывающий холодок на шее, такой, что хотелось потереть затылок, а еще лучше — прижаться к спинке дивана, пряча уязвимое место. Упрямо выпрямившись, Изабель переключила канал. На мгновение экран зарябил, затем потемнел и на нем, медленно, словно нехотя, стала проявляться картинка. Еще до того, как среди черного на темно-сером вырисовалось белесое лицо, Изабель уже знала, что именно увидит, — музыка подсказала раньше. Вот ведь!.. Неужели так мало подходящих фильмов, что одно и то же дерьмо по двум каналам пускать надо? Уже зло надавив на кнопку переключения, она выжидающе уставилась на экран. Снова рябь, снова… Снова чертова музыка! Она бы подумала, что пульт сломался, вот только номера каналов послушно мелькали в углу, но на всех, на абсолютно всех, даже полностью новостных, тянулась одна и та же сцена. Краем внезапно словно онемевшего сознания Изабель отметила, что белолицый монстр наконец угробил свою многострадальную жертву (на это указывала расползающаяся по экрану лужа ненатурально яркой, особенно в темноте, крови, стихшие вопли и скатившаяся в тоскливое завывание мелодия, хотя что конкретно произошло, так и осталось непонятным) и повернулся к предполагаемым зрителям. Бледные, почти несуществующие губы растянулись в широкой улыбке, обнажая несколько неровных рядов окровавленных игольчатых зубов. — Изабель… — Монстр скользнул ближе, занимая своим гротескным, слишком широким, бугристым лицом весь экран. И свет в столовой погас. Сорвавшись с места с полупридушенным взвизгом, Изабель шарахнулась в сторону, подальше от телевизора, и судорожно защелкала кнопкой выключения, пытаясь не выронить пульт из трясущейся руки и в то же время расположить его на линии приема сигнала. Острозубая улыбка на экране стала еще шире, тонкий рот искривился… — Изабель… Огоньки свечей затрепетали, будто от сквозняка, заставляя тени на стенах выплясывать жуткий танец, притворяясь… чем-то. Или кем-то. Каким-то чудом до охваченного паникой мозга все же дошло наконец, что голос явно женский и, кроме того, прозвучал совсем не оттуда, где, словно в стоп-кадре, по-прежнему скалилось белое нечеловеческое лицо. А сзади. Страх толкнул в спину, а некий неведомый инстинкт подсказал, что оборачиваться нельзя, и Изабель побежала. Не разбирая дороги, прочь, куда угодно…

***

Она нервничала. Тени клубились недовольно, шипели, плевались язычками тьмы, ранившими не хуже плети со вшитыми лезвиями. С каждым часом они становились сильнее, сгущаясь, сплетаясь в образы. Знакомые. Так и не простившие. Сто лет — разве это мало? «Мало», — качал головой Уиллем, раз за разом стирая с виска тонкую струйку крови, которая все равно… постоянно… вытекала снова. Ни-ког-да, ни на секунду не останавливаясь! «Мало». Мать укоризненно улыбалась, но пряталось в ее улыбке на раздутом посиневшем лице нечто знакомое, за все эти годы ставшее почти… родным — злобная радость. «Мало». Эмили, малышка Эмили, так не успевшая вырасти старше своих десяти лет, просто смотрела. Но ее взгляд, всегда замечавший слишком многое, ранил больнее любых слов. Даже при жизни. Эх, глупая, глупая младшая сестренка… Та, другая, сопротивлялась. А она больше не могла ждать. Это ее шанс, единственный, тот, что бывает лишь раз в жизни. Или не-жизни. Реальный. Если они не соврали. Они врали часто. Все время, день за днем шептали ей на ухо и смеялись. Смеялись над ее надеждами. Издевались. Мстили. Господи, за что?! Она не была, просто не могла быть настолько плохой, как они утверждали. Но они только продолжали и продолжали говорить! Обвинять… Бесконечно! Вот и сейчас. Ее драгоценный шанс на свободу — и они сделают все, чтобы его отнять… Если бы только тогда она прочитала и поняла все правильно! Если бы только они не прервали ритуал, не сделали все по-своему. Если бы… Как же заставить ее зажечь свечу?

***

Изабель остановилась только на втором этаже, возле самой лестницы для слуг. Споткнулась и едва не упала — это и дало ей передышку. Несколько мгновений, чтобы сознание чуть прояснилось и паника начала рассеиваться, как туман поутру. Прижавшись к стене, Изабель тяжело дышала и пыталась понять, что же, к черту, только что произошло. Восстановив мысленно последовательность событий, она нервно рассмеялась. Впрочем, какие там события! Одно-единственное — неполадки с телевидением. Которые могли быть как результатом неисправности телевизора или поломки пульта, так и грандиозной «смешной» шутки. Да, масштаб… гм, несколько великоват, но вероятность все равно оставалась. И уж точно большая, чем существование каких-то там потусторонних сил, организовавших ей первый в жизни приступ реального страха, переросшего в полноценную панику. Еще несколько раз глубоко вдохнув и выдохнув, Изабель решительно выпрямила спину, поправила растрепавшиеся волосы и целеустремленно зашагала обратно. Там у нее остался недосмотренный дрянной ужастик, недоеденные закуски (которые она, кажется, сбросила со стола, когда неслась прочь сломя голову) и мистический (ха-ха) ритуал, который следовало провести в полночь. А до полуночи еще… Глянув на часы, она выругалась под нос и ускорила шаг — похоже, за чтением записей сумасшедшей прабабки она провела больше времени, чем показалось. Свет в столовой так и не включился — видать, лампочка перегорела, что было вообще-то логично, учитывая, что до этого он погас, и Изабель отругала себя за глупую попытку пощелкать выключателем. Как будто могли быть другие причины! Зато с освещением в прихожей и гостиной все было в полном порядке. Чего и следовало ожидать, вообще-то. Несколько бутербродов и яблоко и вправду валялись на полу, но и только — особого беспорядка она не сотворила. На экране телевизора прилизанный репортер тихо бубнел о каком-то благотворительном мероприятии. Никакого монстра и в помине не наблюдалось. Удовлетворенно вздохнув, Изабель еще раз глянула на часы, потушила везде свет, выключила телевизор и зажгла выставленные в круг свечи на полу. Затем, быстро пройдя по комнате, задула те, что в канделябрах (насчет переизбытка освещения в записях ничего не говорилось, но хотелось сделать все как лучше, поатмосфернее), и уселась на гладкий паркет перед самой большой, пока незажженной свечой — ждать. В какой-то момент показалось, что за спиной кто-то стоит, но оборачиваться она отказалась. Достаточно уже иррациональности и пугливости на вечер. Она бы и от проведения «ритуала» отказалась, но когда еще выпадет такая возможность, особенно после переезда? Какая уж там мистика, когда вокруг будет толпиться вся семья! Да и рассказать друзьям и знакомым ей — наконец-то! — будет о чем. Настоящее приключение на Хэллоуин! Вот Энн посмеется с того, как она по всему дому носилась как оглашенная всего лишь из-за нескольких неисправностей со светом и техникой! Все еще размышляя, как лучше все обрисовать и подать, Изабель с первым ударом старых часов чиркнула спичкой и подожгла сначала травы в блюдечке, а потом и толстую бугристую свечу неприятного серо-зеленого цвета. Тени вокруг взметнулись, изогнувшись, словно в агонии, но, конечно же, это был всего лишь эффект от неожиданно ярко вспыхнувшего пламени.

***

В каком-то тумане Изабель добрела до своей спальни. Едва соображая, что делает, достала старые, истрепанные листки и проверила. Выкрутила рожок на максимум и прочитала слово за словом все, что там было написано. Собрать травы… собрать круг… зажечь в полночь… Произнести заклинание и имя — того, кого хочешь позвать на встречу. И пока… горит свеча… Здесь было самое сложное место, разъеденное плесенью, но главное Изабель разобрала — пока свеча горит, тот, кто призван, получит пропуск в мир живых. Будет с ней. Будет в ее власти. И больше не посмеет упрекать ее в безбожности, греховности, а то и вовсе в сумасшествии! Так она думала. Надеялась. Вернувшись вниз, она снова уселась в центр круга и долго еще смотрела на свою потухшую мечту. Ничего. Ничего, будет следующий год. Ничего, в прошлый она даже не решилась. Ничего… Слезы высохли, только когда за окном уже занимался поздний ноябрьский рассвет. И тогда же на плечо легла холодная, будто изо льда, рука. — Здравствуй, Изабель. — Уиллем? Он рассмеялся, радостно и зло. Так, как никогда не смеялся при жизни.

***

Шея затекла. Это первое, что Изабель почувствовала, когда проснулась и попыталась пошевелиться. Ну конечно! Спать, сидя на полу, опираясь спиной на диван, — что может быть лучше для здоровья? Поморщившись, она кое-как встала, с сожалением глядя на вчерашние приготовления. Свечи прогорели, травы, половину названий которых она не смогла бы выговорить без чтения с листа, тоже. Только самая большая упала и, видимо, оттого потухла, даже десятая часть не прогорела. И слава богу, что пол не подожгла. Изабель тряхнула головой, пытаясь избавиться от вспыхнувшей внутри тревоги при мысли, что могло бы случиться. Угораздило же ее уснуть так не вовремя! И понимать бы еще как… Она помнила последние приготовления, помнила, как начали бить часы… помнила, как зажгла свечу, прочитала слова с листочка, а дальше… Дальше начался сон. Потому что не могло это быть ничем, кроме сна. Ей снилось… Снилось, что было страшно, что темнота вокруг взбесилась, грозя поглотить ее всю… Снилось, что поглотила — и стала ею. Поселилась внутри, чтобы выходить в мир когда заблагорассудится. И это было больно, так больно… Тени… Глубокие, чернильно-черные, танцующие вокруг, шепчущие, приветствующие… ее. Люди… Или не совсем люди. Или совсем не люди. Много. Везде. Уходящие один за другим за дверь. И дарящие ей напоследок жуткие острозубые улыбки белолицых монстров. Ее двоюродная прабабка, которую она даже не фотографии никогда не видела. Неожиданно радостная, обнимающая ее нежно, словно любимейшее дитя. И что-то шепчущая на ухо — что? Что-то о надежде, о шансе, который обязательно будет. О свече, которая должна… Дальше она не расслышала. Или не помнила. Воздух показался колючим, когда Изабель втянула его судорожно сжатым, дрожащим горлом. Черт, чтобы еще раз… чтобы еще когда-нибудь она взялась искать острых ощущений! Тем более связанных с какими-то там ритуалами! Идиотизм полный! И будто ей было бы вообще что спросить у своей непутевой тезки. Будто ей… И какая вообще разница, что там другие говорят? В конце концов, холодная голова обычно только на пользу. Длительной и спокойной жизни, которая не оборвется в случайном пожаре, уж точно, добавила Изабель, снова глянув на опрокинутую свечу. Как хорошо, что все обошлось. Как хорошо, что она не догорела до конца, под который Изабель, конечно же, забыла подставить хоть что-то, кроме деревянной же — деревянной! ну не дура ли?! — подставки. Где только была вчера ее голова?! И как хорошо, что все остальное оказалось только сном. Поежившись, Изабель еще раз окинула гостиную внимательным взглядом, отметив мимоходом разбросанные — совсем как во сне, непрошенной мелькнула мысль — на полу бутерброды и яблоко, и пошла на кухню за мусорным пакетом. Какой бы неудачной ни получилась ее соло-вечеринка, она закончилась. Все закончилось. Но все время, пока руки без особого участия мозга собирали остатки еды и огарки свечей, в голове настойчиво крутился один момент из сна, самый яркий. Не самый страшный, но... одновременно и самый. Холодный выдох на затылке и ледяная, будто только что из морозильной камеры, рука на плече. И насмешливый, едкий в своей злобной радости шепот прямо в ухо: — Здравствуй, Изабель. Ну вот настал и твой черед.