Долиной смертной тени

Смерть была всего лишь смертью. Ее можно было отрицать, можно было пытаться бороться, а можно было принять и смириться. Можно было ею стать, неся боль и разрушение тысячам разумных во всех уголках галактики, питая Темную Сторону их агонией. Можно было превратить в свое оружие. Можно было бояться. Дарт Вейдер уже слишком давно не чувствовал ничего, чтобы смерть вызывала в нем какие-то эмоции. Тем более странной была остервенелость, с которой он вглядывался в строчки древнего ритуала ситхов-алхимиков, живших тысячелетия назад. Описание этого ритуала он нашел совершенно случайно — мастер послал его разобраться с каким-то очередным разгневавшим его чиновником, а тот оказался коллекционером древностей. Это был даже не голокрон, всего лишь стопка странных табличек из неизвестного металла, и Вейдер был готов поклясться, что незадачливый чинуша и не подозревал, что темные закорючки на гладкой поверхности могут что-то означать. Металлические страницы не отдавали Темной Стороной. Они вообще не ощущались в Силе, но заметить это можно было, только пройдя совсем рядом. Вейдер сам не знал, зачем прихватил с собой любопытный артефакт, но потратил несколько дней на перевод. А поняв, что именно нашел, застыл, пораженный горькой иронией. Древние ситхи знали секрет возвращения к жизни мертвых. Но не всех. Только умерших недавно и обладавших связью с Силой. Падме была мертва уже слишком долго, а мидихлориан в ее крови было слишком мало. Мелькнувший было призрак надежды растаял, оставляя после себя лишь опустошающее одиночество. Вейдер казнил всю семью провинившегося чиновника и сломал шеи трем подвернувшимся под руку офицерам, прежде чем пелена ярости наконец спала. Даже спустя столько лет он был еще слишком слаб, еще не мог полностью избыть Энакина Скайуокера и посвятить себя целиком Темной Стороне, продолжая на что-то надеяться. Позже, он заставил себя забыть о злосчастном ритуале, но какая-то неосознанная часть его — о, Вейдер прекрасно знал имя этой части, но упорно не желал себе признаться, что его прошлое «я» может иметь над ним хоть какую-то власть — сохранила металлические таблички. Много лет спустя, глядя на искореженное, переломанное тело перед ним, Вейдер против своей воли вспомнил о секретах древних. Старкиллер был идеальным кандидатом. И у него даже был заранее подготовлен сосуд. Камино, как всегда, встретила темного лорда штормовым ветром, холодными глазами Лама-Су и бесконечной вереницей камер, в которых вызревали клоны. *** Старкиллер должен был стать всего лишь оружием. Клинком, что сразит Палпатина и расчистит ему путь к трону. Ничем большим. Тем больнее резанули слова о том, что в ученике Вейдер искал сына. Потому что тот был прав. Почти два десятилетия спустя он все так же отчаянно не хотел быть один. Почему мастер мог научить его столь многому, но, несмотря на всю боль и испытания, так и не смог избавить Вейдера от этой слабости? Или просто не хотел? Ведь, отбирая у него все, Сидиус всегда оставался рядом. Его наивный ученик думал, что Вейдер не видит всех ментальных ловушек и бесконечных психологических игр, в которые играл с ним учитель, так, как долгое время не видел их сам Старкиллер. Что освободить его так просто, что, всего лишь убив, можно навсегда избавить от страданий. Глупый мальчик, Вейдер все сознавал сам и сам же выбирал этот путь. Потому что больше ему ничего не оставалось. Потому что никто, кроме учителя, не остался бы с ним навсегда во Тьме. Но сейчас он уже не был так уверен. Первый раз, совершив ритуал, Вейдер попытался воссоздать ученика точно таким, каким он был перед смертью. И точно так же, как оригинал, тот предал его, поддавшись любви к этой бесполезной девчонке. Надо было удавить ее еще на Эмпирике. Но Вейдер не мог винить неудавшуюся копию — с чего бы тот, обладающей всей памятью оригинала, всеми его слабостями и особенностями, точным симулякром души, выдернутой волей Вейдера из Силы, чем-то отличался от Галена Марека, умершего на Звезде Смерти? В свою вторую попытку Вейдер осознанно вложил не только душу Галена Марека. В порыве гнева, отчаяния и разрывающего душу одиночества он вложил в него осколок собственной души. Нить Силы, связавшая их, навсегда привязала его к этой новой копии Старкиллера, он уже никогда не смог бы убить того, не умерев сам. Но и его новый ученик никогда не смог бы пойти против него. Не захотел бы. И никогда бы не покинул. Безразличный взгляд при виде тела девушки, которая стала погибелью Галена Марека. Равнодушие и хладнокровная эффективность, с которой его ученик рассек грудь джедая Коты. И абсолютно уверенное: «Я должен подчиниться учителю». Непоколебимая преданность. Безграничное доверие и готовность остаться с ним до конца. Уходили все. Предали джедаи, сбежала ученица, отказала жена. Даже Палпатин, и тот искал ему замену. Но ученик остался бы с ним навсегда, уверенно стоял бы за плечом, не боясь и не пытаясь изменить, принимая его таким, какой он был. Он проверял эту преданность, раз за разом устраивая ученику испытания, одно жестче другого, каждый миг ожидая, что вот сейчас тот сломается и оставит его. Но тот снова и снова возвращался. Преодолевал любые препятствия, чтобы заслужить одобрение учителя. Крохотный огонек надежды, зародившийся в глубине души, никак не желал угасать. *** Его ученик был таким послушным, так искренне ловил каждое слово, хотел заслужить его одобрение, что до поры до времени Вейдер даже не задумывался о том, что станет делать, если тот когда-либо пойдет против него. Хотя вряд ли это было верным определением. Его ученик был все так же предан, все так же смотрел на Вейдера, как на божество. Но осколок его собственной души, причудливо переплетясь с душой Старкиллера, придал тому те черты, которые он никогда не замечал в оригинале. Или, может, не хотел замечать? Вспомнив полыхнувшую ярость предательства на Кореллии, он вдруг подумал, что мог просто отказываться видеть себя в мальчишке. Его ученик, рожденный в лабораториях Камино стать идеальным приспешником темного лорда, оказался тем еще ревнивым собственником. Даже малейшего намека на то, что кто-то другой мог занять его место за правым плечом Вейдера, оказалось достаточно для закипающего шквала ярости Темной Стороны. Появление кровного сына его учителя никак нельзя было назвать малейшим намеком. Когда Фетт назвал имя повстанца, взорвавшего Звезду Смерти, Вейдер застыл, пораженный, и не слышал за шумом стучавшей в ушах крови, как трескается стекло обзорного иллюминатора Опустошителя. Все давно похороненные мечты и надежды внезапно обрели плоть, а перед глазами снова мелькнул давно забытый образ женщины с темными локонами, беспечно смеющейся на фоне водопадов. Она была давно мертва, но ее наследие… Он не сказал об этом открытии Сидиусу, не собирался ничего говорить и ученику. Но тот не был дураком и быстро заметил одержимость учителя мальчишкой-повстанцем. — Простите, учитель. Он выбрал пожертвовать собой ради своих друзей, — ровным, спокойным голосом отрапортовал его ученик, привычно уже преклонив колено. Лицо Вейдера под маской исказилось от гнева. Сын Падме… ее последний дар ему, мертвый, взорвавшийся в бессмысленном воздушном бою, чтобы дать возможность сбежать альдераанской принцессе. Его ученик был там. Он вел атаку, он не мог не почувствовать Одаренного, отдать приказ… хотя, какой простой пилот смог бы убить его сына? Вейдер прекрасно знал, что ученик сам сел за штурвал истребителя. Рука сама собой сжалась, чтобы передавить трахею, раскрошить позвонки и навсегда уничтожить убийцу дитя Падме. Ученик смотрел на него со все той же непоколебимой преданностью и доверием, покорно принимая любое наказание, даже когда его губы начали синеть, а на шее отчетливо проступили следы пальцев. Ненависть и боль захлестнули с головой… Люк ведь умер. Он мог убить его убийцу и сам уйти следом за второй половиной своей души. Вейдер разжал руку. Он был бессилен перед лицом такой абсолютной любви. *** Он не знал, почему Сидиус так долго терпел существование его ученика, пока не понял, что учитель так и не догадался, что именно сделал Вейдер. Не мог даже вообразить, что кто-то захочет дать ученику-ситху над собой такую власть, добровольно привяжет себя узами Силы, которые не рассечет и смерть. Сидиус надеялся по старой привычке дождаться, пока ученик Вейдера достигнет пика, и переманить на свою сторону. Старый гамбит, вариацию которого он когда-то разыграл с Дуку. Только на Звезде Смерти император понял, что никогда не добьется своего. Но было уже поздно. Никакому флоту было не под силу остановить его ученика, почувствовавшего, что учитель находится в опасности. Вспыхнула Светом и угасла в Силе тень девушки с огромными карими глазами, такими знакомыми и одновременно чужими. Слишком поздно Вейдер узнал о том, что Лея Органа приходилась ему дочерью. Впрочем, это ничего бы не изменило — в отличие от Люка, попавшего в эту войну случайно, Лея давно и прочно решила для себя, что Вейдер станет ее персональным врагом, олицетворением всего, что так отвратительно ей в Империи. Она никогда не встала бы на его сторону. Вейдер уже знал, что ничего не сделает ученику за эту смерть. Схватка с Палпатином была долгой, жестокой и выматывающей, но в конце концов старый ситх не устоял. Его тело сорвалось в глубины шахты, вспыхивая синими всполохами Молний Силы, а Вейдер не чувствовал ничего, кроме безграничной усталости, когда его подхватили затянутые в кожу и металл руки. Он все еще был жив. Повстанцы смогли взорвать Звезду Смерти, но имперский флот уничтожил их немногочисленные корабли. Согласно официальному отчету, Император трагически погиб вместе со станцией. Медицинский шаттл доставил его прямиком на Мустафар. Старкиллер — нет, Гален Марек, мальчишка перестал быть Старкиллером на Кореллии — никогда не видел его в бакта-камере, обнаженным, со снятыми протезами. Уязвимым. Слабым. Но повреждения были слишком обширны, а меддроиды и мажордом даже не заметили в углу операционной ученика ситха, надежно скрытого покровом Темной Стороны. Вейдер знал, что представляет собой гротескное зрелище — обрубок человека без рук и ног, с выбеленной, десятилетиями не видевшей солнца, покрытой шрамами кожей, не способный даже дышать без маски. Но в глазах его ученика не было ужаса и отвращения, или, того хуже, сочувствия. Только трепетное обожание. Как будто он не верил, что ему позволят остаться. Дотронуться. Усесться у его ног и прильнуть виском к обрубку бедра. Если бы у Вейдера была сейчас рука, наверное, он бы не удержался и запустил пальцы в короткий ежик волос. Хорошо, что это было сейчас невозможно. Он уже знал, что в следующий раз, когда ученик вот так же сядет у его ног, так и сделает. Вряд ли тот осознавал, что нужен Вейдеру так же сильно, как сам в нем нуждается. Его ученик привык видеть в учителе силу природы, божество, чья милость или гнев непредсказуемы, чье одобрение является единственным смыслом существования. Вейдер ненавидел себя за то, что сам сделал из живого человека такую… куклу. Нерассуждающую марионетку. Раба. Но не мог отказаться от притягательности такой абсолютной любви. От безмолвного заверения, что он никогда не будет один. Наверное, поэтому Энакин Скайуокер всегда и был обречен закончить вот так — монстром, оставленным всеми, кроме такого же монстра, собственноручно выращенного из осколка его души. Сейчас он даже не сожалел об этом.