Like a friend

      Они друзья. То, что они проводят вместе время, совершенно нормально. То, что они сидят рядом, прижимаясь друг к другу плечами, — в порядке вещей. Кацуки допускает это, потому что это по-дружески.       Он смотрит на своего первого и единственного друга и улыбается. Улыбается, потому что все улыбаются, когда смотрят на своих друзей, он сам это видел, не будет же врать этот придурок Мидория, который сияет, глядя на своего друга Тодороки, не будет же фальшивить чокнутый Каминари, который едва не теряет контроль над причудой, когда рядом оказывается его подруга Джиро. Не будут же они притворяться? Поэтому Кацуки тоже смотрит на Киришиму и улыбается. По-дружески.       Друзей у него никогда не было. Они ему были совершенно не нужны, да и сейчас всё как-то относительно — у него есть Киришима. Других друзей ему не надо.       Когда они сидят в его комнате, Кацуки спокоен как никогда. Они на его территории. Они в безопасности. Они остаются спать. Вдвоём. Потому что он видел, как Джиро тайком скрывается за дверью Каминари. Видел, как Деку летел наверх к половинчатому. Он это видел. А они ведь друзья. Значит, им с Киришимой, чтобы быть друзьями, это тоже нужно. И он едва не запрещает непонятно почему покрасневшему Эйджиро от себя уходить — и тот не сопротивляется. Разве что тянет: «Бро, это как-то странно…» Но нарвавшись на сухое: «Мы друзья, это нормально», — тут же затыкается и беспрекословно забирается под одеяло. Бакуго не знает, нужно ли им спать под одним одеялом, а потому решает, что так будет в любом случае теплее.       Утром он просыпается в тёплых объятиях Эйджиро. В совершенно дружеских объятиях. Тот краснеет, что-то лопочет, извиняется, пулей вылетает из комнаты, а Кацуки недоумевает — всё же нормально, какого чёрта орать с утра пораньше? Разве Киришима не знает, каково это — «дружить»?       Всё становится совсем не важным. Кацуки только недавно принял, что у него есть друг, а потому теперь постоянно ищет взглядом проявления дружбы, он же обязан знать, что нужно делать. Показывать, что он не умеет что-то, запрещено им самим уже очень давно. И он едва не следит за тем же Мидорией, за тем же Каминари, да даже за Иидой, который сдружился с этой дурой круглолицей, а потому начал постоянно вокруг неё крутиться. Они друзья, значит, быть всегда рядом — нормально.       Поэтому он по-дружески начинает звать Киришиму с собой обедать. Бакуго никогда не ест в столовой, еда там ему кажется отвратной, да и всё-таки он сам готовит куда лучше. И Эйджиро соглашается. Конечно, он краснеет, едва не сливаясь с волосами, но Кацуки старается не обращать на это внимания, бурча что-то про опоздание и медлительность. А потом они обедают. Вдвоём. Сидя друг напротив друга. И этот придурок Киришима, как всегда, пачкается, а потому Бакуго приходится протянуть руку вперёд и вытереть ему уголок губы. Он видел, как Тодороки делал то же самое с Изуку, он знает, что это обыкновенный дружеский жест. Только вот Киришима от него роняет ложку и сглатывает, глядя с искреннем непониманием. Придурок.       Совершенно по-дружески он обнимает Эйджиро, когда они все собираются у телевизора в общей комнате, чтобы посмотреть какой-то фильм ужасов, а места на всех не хватает. «Хватит дрожать, не страшно же», — злобно шепчет Кацуки. Ответом ему служит сиплый шёпот: «Да, не страшно», — а голос-то дрожит. И Бакуго всё тем же шёпотом предлагает и сегодня переночевать вместе, а хриплое «хорошо» звучит как-то слишком радостно. И чему радуется этот придурок? Кацуки не понимает.       Он не понимает, почему на его предложение поцеловаться Киришима вдруг снова покраснел и начал мяться, не давая хоть каких-то удобоваримых ответов. Бакуго слышал, как девчонки рассказывали, что тренировали поцелуи друг на друге, чтобы в первый раз не облажаться. А Бакуго не хочет «облажаться». И поэтому совершенно по-дружески целует Эйджиро, сначала пробно — в щёку, потом в губы, но без языка, а потом уже с языком — и тот отвечает. Дрожит всем телом, цепляется за спину Кацуки, сминает его рубашку и тяжело дышит, но отвечает, а потом внезапно стонет. Не то чтобы Бакуго это показалось странным, ему это никаким не показалось, а вот Киришиме явно вожжа под хвост попала, потому что он тут же вскочил с кровати Кацуки и свалил в свою комнату. Придурок.       «И всё-таки целоваться приятно», — резюмирует Бакуго, дотрагиваясь до своих губ и решая, что это был не последний его дружеский поцелуй.       А Киришима тем временем, кажется, сходит с ума — при появлении Бакуго начинает краснеть, от его прикосновений — вздрагивать, да ещё и смотрит как-то… не так, как раньше. Так, как Мидория смотрит на Тодороки. И Кацуки самодовольно усмехается, потому что у него теперь есть настоящий друг. И он крепко берёт его за руку — он видел, как староста и круглолицая ходили так по магазинам. Это совершенно нормальный дружеский жест.       Настоящий друг. У него есть настоящий. Друг. И это чувство греет изнутри. Любое появление Киришимы в поле зрения заставляет странное тепло расползаться по телу от груди и во все стороны, будто там зажигают какой-то маленький огонёк. И Бакуго точно знает, что пламя у этого огонька красное, как и волосы Эйджиро; не обжигающее, но очень тёплое, как и его губы; нежное и безопасное, может, даже беззащитное, как и сам Киришима, когда спит. И это пламя, вероятно, пламя настоящей дружбы, болезненно жжёт, если вдруг друга нет рядом. И тут же усмиряется, когда он появляется. А ещё лучше, когда улыбается этой своей дебильной улыбкой. А идеально, когда он спит в объятиях Кацуки и горячо дышит ему в грудь. В такие моменты Бакуго начинает понимать, какого счастья был лишён все эти годы, пока никого к себе не подпускал ни на йоту. Только вот одна мысль, что его другом может стать кто-то другой, противно холодила внутренности.       Нет, его другом останется только Киришима.       У них слишком много очень дружеских вещей, которыми они занимаются наедине: тренировки, обеды, выполнение домашних работ, видеоигры, прослушивание музыки, прогулки по городу, поцелуи, сон, секс. «Секс по дружбе», — гласит какой-то пост в какой-то соц. сети, а Кацуки даже не переходя по ссылке понимает, что это именно то, чего ему не хватало.       Ведь это совершенно нормально по-дружески доставить друг другу удовольствие, ведь друзья всегда помогают, верно?       Киришима не протестует, краснея, всхлипывая, постанывая не своим голосом, а затем стыдясь этого; Бакуго всё-таки узнал, что, когда люди краснеют, они смущаются. Эйджиро тянется к Кацуки, обвивая его шею руками и позволяя входить в себя максимально глубоко, разрешая оставлять на своей шее засосы, царапая ему спину и едва не требуя поцелуев и ласк. Бакуго выполняет все его просьбы. Ему самому всё это нравится до дрожи во всём теле — ощущения, когда он ласкал сам себя, совершенно не идут в сравнение с тем кайфом, который он ощущает, находясь внутри раскалённого Киришимы. Вероятно, потому что с рукой не поцелуешься, руку не укусишь в шею и не доведёшь до стонов. А с Киришимой это мало того, что можно делать, так ещё и нужно.       Они начинают заниматься сексом. По-дружески. Эйджиро шепчет что-то про любовь, но Кацуки его не слышит — слишком тихо тот говорит. Лишь выдыхает что-то доброе, совершенно ему не свойственное, вроде «ты прекрасен», а потом помогает обтереться влажными салфетками.       Наутро Киришима смущён, пишет Ашидо, чтобы та раздобыла тональный крем, а она лишь отговаривается, что у неё только розовый. Эйджиро бесится, потому что ни одна водолазка не способна перекрыть укусы под подбородком, а красноту его ушей так вообще нечем скрыть.       Они ловят на себе сочувствующие и понимающие взгляды. Они идут, держась за руки, совершенно не стесняясь никого и ничего. А чего здесь стесняться? Это дружба. Смотрите. Учитесь, придурки. Это — настоящая дружба.       Кацуки старается делать всё по-дружески. Все его слова, действия, жесты пропитаны этой искренней дружеской любовью. Да, любит он Эйджиро тоже по-дружески, о чём ему и говорит. Опуская последнюю фразу. Ведь Тодороки не делал такого уточнения, когда признавался в любви Мидории прямо на лестнице общежития, так почему Бакуго будет уточнять? Не будет.       И всё-таки улыбка, появившаяся на лице Киришимы в тот момент, всяко светлее и прекраснее улыбки чёртового Деку, который ответил своему половинчатому точно так же: «Я тоже… я тоже тебя люблю».       От этого ответа, данного каким-то смущённым и дрожащим голосом, сердце у Кацуки почему-то забилось чуть быстрее, а под щёки будто запихнули горячие угли. Тот огонь из груди стремился выйти наружу, вызывая это щемяще-приятное чувство, будто ему разом подарили весь этот мир в ярком шуршащем пакетике.       И теперь он каждый день целует Киришиму. Целует, опуская уже порядком осточертевшее слово: «по-дружески».