Пальма

Было очень удобно вспоминать и смотреть на волны. Когда ему казалось, что воспоминание слишком долго стоит перед глазами, не хочет уходить, он представлял, как очередная волна слизывает видение, и оно таяло, расплывалось пеной. Из памяти выныривало другое, которое он разглядывал, пока не надоедало или не становилось больно. Не то чтобы он не хотел помнить. Напротив, воспоминания составляли важную часть того немногого, что он мог взять с собой. Просто он не успел сложить их в дорогу, как уложил вещи в своем маленьком чемодане с уголками, обитыми железом. Вот подошла очередь новому образу. Маленькая чахлая пальма перед грязным окном. Что это, фойе кинотеатра? Контора? Ломбард? Что было связано с ней? Что заставило ее остаться в памяти? Насколько позволяла погода, пассажиры предпочитали обретаться на воздухе, уползая в душное нутро корабля только на сон. Ютившиеся в большой общей каюте у самого трюма, они и на верхней палубе могли прогуливаться только в тесном закутке. Никто не называл их третьим классом, классы для тех, кто покупает билеты. Билетом для них становилось честное слово проныры-посредника, а платили они чем могли, кто мешком мелких денег, кто бесценной старинной иконой, кто бабушкиным перстеньком. Только здесь, на палубе, он мог как следует рассмотреть своих попутчиков. Группка женщин в четыре поколения, все одеты в черное, всегда держатся вместе, и даже при солнечном свете выглядят как единый многоглазый комок ветоши. При них пара мужиков с натруженными руками и сутулыми спинами. Несколько молодых парней, без конца рассказывающих друг другу, с чего начнут жизнь на новом месте. Шалава в ярких лохмотьях заигрывает со всеми без исключения мужчинами, не забывая о матросах, которые иногда пялятся от скуки в закут на палубе. Древний дедок, который выглядит так, будто совершил на этом корабле не один рейс, и его при высадке каждый раз забывают, даром что он почти все время спит. Да еще один тип, неразлучный со своей гармошкой, в треухе и шинелке без погон и пуговиц, в круглых черных очочках, как слепец. Гармонист поначалу скрашивал путешествие, пока его нехитрый репертуар не надоел всем смертельно. В ответ на окрик замолкнуть он стихал ненадолго, потом заводил песнь по новой, так что сил кричать на него уже не оставалось. После всем начинало казаться, что хриплое кряканье мехов такой же неотъемлемый звук корабля, как скрип и плеск. Музыка снова стала помогать путешественникам, но теперь по-иному. Мелодии навевали бред, в котором меха гармоники, словно гусеницы, цепляли невидимый трос, протянутый к тому берегу, и тянули его, и время ползло чуть быстрее. К инструменту иногда добавлялся вокал, на удивление чистый, плохо вязавшийся с затерханным обликом исполнителя. Со словами одной из песен было особенно хорошо перебирать воспоминания. Мое сердце перегружено. Мои глаза переполнены. Твои друзья как камни в твоей суме. И я один из них. Моя память как сума с камнями. Пора отправить их на самое дно. *** О том, что пальмы растут не только в кадках, он узнал из картинки на открытке. На пожелтевшей карточке море выглядело иззелена-синим, в тени перистых листьев стоял шезлонг, а в нем сидела красотка с бокалом в руке и хищно улыбалась. Красотки его тогда еще не интересовали, а эта и вовсе немного пугала незнакомым выражением лица. Его поманил берег моря и необычные деревья. Зашифрованным паролем к дивным впечатлениям казалась непонятная надпись иностранными буквами. В последний раз он видел эту открытку на занозистом полу, надорванной, с оттиском подошвы, похожим на печать. Синие штампы на листе, звездочки на погонах, репродуктор поет о дружбе. *** Шторм длился уже несколько часов. Или дней? Не понять во мраке и мути. Когда единственная лампа гасла, кто-нибудь добирался до нее, сражаясь с качкой, стучал по плафону, вызывая к жизни тусклый свет, при котором ничего нельзя было рассмотреть, но без него было слишком страшно. Бренчало, катаясь где-то в темноте, ведро для блевотины. В каюту вдруг откуда-то натекло воды, и все сначала запаниковали, что тонут, но вода перестала прибывать, и все только забрались на спешно собранные островки из ящиков и мешков с чем-то твердым, которые стояли здесь еще до посадки. Приладили поудобней узлы и чемоданы и снова оцепенели. Женщины стонали и молились. Шалава оказалось на одном островке с дедком и, кажется, заснула рядом с ним. Только гармонист не унывал, будто ничего не случилось. Мое сердце перегружено. Мои глаза переполнены. Мои воспоминания как сума с камнями. Пора отправить их на самое дно. На дно так на дно. Никто уже не возражал. Ведро наконец застряло где-то среди мешков и замолкло. Он закрыл глаза, и единственным подтверждением, что он еще на этом свете, а не на том, осталась гармошка. Вряд ли на том свете была гармошка. В Писании об этом ничего не сказано. С этой мыслью он заснул. *** Прибыли ночью. На пирсе ноги скользили и подкашивались с отвычки от твердой земли. Прожектора светили прямо в лицо, морось крутилась в световых столбах, а за их пределами стояла ощутимая, как твердь, чернильная мгла. В конце причала путешественников встречали мрачные фигуры в плащах, освещенные со спины, с невидимыми лицами. На плечах и капюшонах танцевал дождь, локти топырились, будто руки сжимали автоматы. Или просто по-хозяйски упирались в бока. Жестокая догадка пронзила его – корабль вернул его назад. Пограничник махнул полой плаща, как ворон крылом, и до онемевшего сознания донеслась не столько речь, сколько смысл: - Добро пожаловать. В стороне, куда им указали, качалась лампа над входом в барак. Женщины взвыли, уцепились за рукава своих мужиков, но семейных общежитий здесь не оказалось. Дедок ласково похлопал ручку шалавы, и та нехотя выпустила его локоть. Внутри было светло. Ряды коек, некоторые заняты. Замерзший нос начал воспринимать запахи. Пахло не розарием, но по сравнению с волглым трюмом вполне сносно. Он нашел незанятую койку, бросил на нее чемодан с металлическими уголками. Открыл его, будто чужой, и так и не придумав, надо ли ему что-нибудь достать, закрыл. Все его воспоминания были при нем, как сложенные стопочкой вещи в поход. *** Дедок всех удивил, покинув барак на следующий день. Под ручку с шалавой вышел через ворота в глухом заборе. В проеме блеснуло море, частокол мачт и две пальмы вдалеке. Пальмы тоже оказались неожиданностью. Он знал, куда плывет, и не думал, что они могут расти на таких широтах, намного южнее, чем раньше жил он, но все же не в тропиках. Эти пальмы вдруг стали целью, видимой мишенью, до которой во чтобы то ни стало надо добраться. Он вспомнил, как мечтал в детстве потрогать настоящую пальму. Настоящую – значит растущую в земле, но все пальмы, что попадались ему тогда, росли только в кадках, похожих на мусорные корзины. Больные ростки среди фантиков и окурков. Следом ушли трудяги, потом молодежь с гармонистом, а он все ждал разрешения, хотя подписал уже гору бумаг, что нет, не был, не имел, не привлекался, не состоит и не является. Из старожилов барака остались только совсем уголовные рожи да несколько чужаков неведомых рас, говорящих на такой тарабарщине, что и непонятно, с какой стороны глобуса они приплыли. Наконец, и ему дали вид на жительство. Он подписал еще одну гору бумаг и получил конверт, где вместе с необходимыми документами лежали визитки социальных служб, реклама работы, предвыборные агитки и брошюра от местной церкви. Ворота распахнулись, и он шагнул навстречу неизвестности. *** Дорога от ворот тянулась вдоль причалов и пляжей, мимо сараев и складов и вдалеке упиралась в синеватый силуэт мегаполиса. Небоскребы, понатыканные на пятачке, топорщились тем выше, чем ближе к центру, а венчала макушку города телебашня, окруженная роем дирижаблей. Ранним утром воздух еще не прогрелся, но солнце в безоблачном небе обещало теплый день. Запах моря, привычный и вездесущий, за воротами оказался частью букета новых ароматов. Полынь и водоросли, асфальт и краска, все было знакомым, но иным. Он почувствовал, как из него выветривается барачная вонь, и самая суть новой жизни, еще неведомая, проникает в легкие, в кровь, в душу. Первым делом он захотел навестить те пальмы, что виднелись за воротами. Разочарование придавило его, когда он понял, что пальмы искусственные. Они торчали возле небольшого кафе, где продавали мороженое и лимонад. Плетеные кресла и полосатые зонтики стояли прямо на песке, между ними прогуливались жирные чайки. Что ж, не за пальмами он сюда приехал, сказал он сам себе и побрел дальше вдоль пустого пляжа. Он еще мог позволить это себе, идти, никуда не торопясь, пока не найдет работу и начальника, не впряжется в новый хомут. Возможно, тяжелее прежнего. Дорога превратилась в набережную, поток машин к центру становился плотнее, прохожие на заполненном тротуаре стали задевать его, единственного праздного пешехода. Пора было сворачивать, где там этот центр занятости… Она стояла на углу, на пересечении набережной и радиальной улицы, в крошечном скверике. Было ясно, что здесь она чужестранка вроде него. Неласковый климат и незнакомая почва не дали ей вырасти такой же высокой, как ее сестрички на родине, но все же она росла прямо в земле и под открытым небом, а не в кадке за стеклом. Крепкое, сильное растение, он сразу понял это, потрогав ее ствол и обойдя вокруг. Торопливым прохожим не было дела до чудака, который обнимался с пальмой. А он давал ей обещание, что обязательно навестит ее, как только сам укоренится в новой почве. В тарахтение моторов и топотание вплелся звук, до боли знакомый. Гармошка. Он оглянулся и увидел на углу давешнего гармониста. Шинелку и треух он поменял на помятую шляпу и затертый пиджак, но гармошка и черные очки были при нем. Вместе с программой. Мое сердце перегружено. Мои глаза переполнены. Твои друзья как камни в твоей суме. И я один из них. Моя память как сума с камнями. Пора отправить их на самое дно. В жестянке перед гармонистом ветерок шевелил пару мелких купюр. Он прошел мимо, удаляясь от моря. Уличный шум постепенно заглушал песню. Когда ее уже совсем нельзя было расслышать, он понял, что это песня о любви.