В тихом омуте

Не зарекайтесь, люди, от чумы, Сумы, тюрьмы и участи Мумы. (Несчастный Случай) Осада Ла-Рошели, несомненно, была крупнейшим политическим событием правления Людовика XIII, взятие же ее — великим достижением кардинала; но мы все же умолчим об этом событии, заслуживающем отдельной книги, и упомянем о нем лишь постольку, поскольку в ней участвовали наши герои. Военное время не препятствовало господам мушкетерам вести веселую, вольную жизнь. В особенности это касалось г-на д`Артаньяна и трех его друзей, так как г-н де Тревиль, питая к ним слабость, позволял приятелям много больше, чем иным мушкетерам. Однако же г-н де Тревиль, несомненно, разгневался бы, если бы кто-либо из мушкетеров самовольно покинул лагерь. Меж тем, вскоре после окончательного изгнания англичан с острова Луи, произошло именно это. Пропал Атос. Вечером накануне он, а также г-да Портос и Арамис посетили кабачок «Красная голубятня» и, хоть вернулись в лагерь уже после тушения огней, но вернулись вместе. Наутро же оказалось, что Атоса нет в лагере. Бессмысленно было бы описывать, как встревожились его друзья — довольно сказать, что они немедленно отправились к г-ну де Тревилю, чтобы узнать — не давал ли он Атосу какого-либо поручения. Г-н де Тревиль не слишком одобрил столь вопиющую бесцеремонность; однако, тронутый искренней тревогой друзей, сообщил им, что еще до рассвета Атос испросил краткосрочный отпуск по некоему неотложному делу. Несомненно, прибавил г-н де Тревиль, Атос вернется вскорости и сообщит друзьям, что же вынудило его столь спешно покинуть расположение армии. В самом деле, Атос вернулся три дня спустя. И однако же добрейший г-н де Тревиль ошибся в главном — куда и зачем он ездил, Атос не рассказал ни капитану, ни друзьям. Возможно, такая скрытность была уместна в отношении Портоса — любой из его друзей мог без колебаний доверить ему свою жизнь, но никто не предположил бы, что Портос сумеет сохранить тайну! Атос же несомненно скрывал какую-то страшную тайну — слишком разительно изменился он за трое суток своего отсутствия — в черных кудрях его пробилась первая, робкая еще седина, у губ залегли горькие складки, и даже прекрасные, выразительные глаза его потускнели, словно бы угли, подернутые пеплом. Вскоре стали заметны и другие изменения: с самого возвращения Атос не выпил ни капли вина, пренебрег даже прекрасным испанским, которое разобыл для него Арамис; перестал играть в кости, стал молчаливее и мрачнее, чем прежде, и, казалось, обществу друзей предпочитал одиночество. — Он ищет смерти, — сказал однажды Арамис. Портос не поверил, д`Артаньян — не хотел поверить; однако правоту Арамиса вскоре доказала сама жизнь. Правда, с самого возвращения Атос не позволил втянуть себя ни в одну стычку с гвардейцами; в то же время на поле боя он неизменно оказывался в наиболее опасных местах и не раз возвращался живым лишь благодаря своей удаче. Меж тем удача — капризная и ветреная, как любая женщина — легко изменяет тому, кто сам испытывает ее раз за разом. Именно это и произошло, менее чем через месяц. При штурме бастиона Сен-Жерве Атос получил удар шпагой в грудь и, без сомнения, погиб бы — если бы не отчаянная храбрость его друзей: в то время, как Арамис и д`Артаньян прикрывали отступление, Портос на руках отнес раненого в лагерь и передал лекарям. Бастион Сен-Жерве был взят на следующий день, но могло ли даже это, столь долгожданное событие облегчить страдания раненого, или утешить его друзей? Шли дни, лекари сбивались с ног, но Атосу становилось хуже день ото дня — рана воспалилась, и даже чудодейственный бальзам г-жи д`Артаньян оказался бессилен. Мушкетеры столь сильно тревожились за своего благородного товарища, что позабыли и об уютных кабачках, и о гвардейцах (словом, обо всех развлечениях, пристойных пылкой юности), и все время, что не участвовали в боях, проводили у лазарета. Их терпение и любовь были вознаграждены — через некоторое время лекари уверили, что опасаться за жизнь Атоса более нет оснований, и позволили друзьям навестить его. Итак, лекари ручались за жизнь Атоса; тем не менее, при виде его Арамис зашептал молитву, Портос и вовсе лишился дара речи. Что же до д`Артаньяна, то он едва сдержал слезы, при виде Атоса — страшно осунувшегося, словно постаревшего на десяток лет. При виде друзей раненый улыбнулся — той редкой, кроткой улыбкой, что драгоценна именно своей редкостью, и жестом попросил их подойти ближе. Заговорил он столь тихо, что услышать можно было лишь склонясь к самому его лицу. Мушкетеры замерли, боясь даже дышать, — лишь бы не упустить ни слова из его речи (ведь каждый, хоть ни за что в том и не признался бы, втайне опасался, что это могут быть последние слова их старшего товарища!) — Друзья мои, — сказал раненый и трудно было бы узнать в этом слабом, еле слышном шепоте прежний, твердый и властный голос Атоса! — Я хочу рассказать вам о страшном грехе, тяготящем мою душу. Много лет назад я женился на девушке, прекрасной и чистой, как ангел. Увы, друзья мои, вскорости я обнаружил, что жестоко обманут, — жена моя оказалась преступницей, и была заклеймена. Я думал, что навсегда покончил с ней; я поступил на королевскую службу, надеясь, что навсегда забуду о том, что произошло, — и вот, какое-то время назад я узнал, что жена моя жива, что она вышла замуж снова, посмеявшись над законами божьими и человеческими, что она, наконец, пыталась убить нашего друга, д`Артаньяна. Я узнал об этом в «Красной Голубятне», в тот самый вечер — вы помните его, друзья мои, — когда мы имели честь провожать туда Его Преосвященство. Д`Артаньян помертвел — он помнил, за что миледи так страстно ненавидела его, и надеялся, что по крайней мере Атосу безразлично, с кем она проводила ночи. С графом ли де Вардом, с д`Артаньяном — так или иначе, эта женщина была прелюбодейкой и вполне заслужила то, что с ней произошло! Атос, мельком взглянув на лицо гасконца, лишь ободряюще сжал его руку и продолжил: — Я знал эту женщину, друзья мои; знал, что она пойдет на любое преступление, лишь бы добраться до нашего друга. Лишь счастливая случайность помешала ей привести в жизнь свой гнусный замысел. Я решил убить ее, друзья мои, — молвил Атос еле слышно, но в голосе его было столько горечи, что мушкетеры невольно содрогнулись. — Я узнал у трактирщика, что женщина эта собирается провести в «Красной Голубятне» три дня, отпросился у капитана и отправился на поиски того, кто смог бы мне помочь. На исходе второго дня я нашел его — бывшего палача, немого от рождения. За сто пистолей он согласился совершить казнь. Я отдал бы и больше за вашу жизнь, любезный д`Артаньян, — прибавил Атос, увидев изумление в глазах молодого человека и снова сжав его руку. Он помолчал, переводя дух, откинулся на подушки. Арамис и Портос молча ждали, холодея от страшного предчувствия, молчал и д`Артаньян — замирая от одной мысли, что ради него Атосу пришлось совершить нечто ужасное. — Мы вернулись в «Красную Голубятню» к закату третьего дня, — проговорил Атос, собравшись, наконец, с силами. — Нам повезло, эта женщина еще не успела уехать. Я, сам не знаю зачем, велел трактирщику отнести в ее комнату лучшего вина и печенья — и пошел вслед за слугой. Она узнала меня сразу. Заметалась по комнате, но второй двери в комнате не было, а проскользнуть мимо меня она не смогла бы, поверьте. Я предложил ей присесть и побеседовать, как подобает любящим супругам, предложил ей бокал вина. Эта женщина, это чудовище, решила, что я хочу ее отравить. Как низко надо пасть, друзья мои, чтобы подумать такое о дворянине, о мушкетере его величества! Я все же заставил ее выпить вина, связал ей руки, набросил на нее плащ — и повел во двор, туда, где уже ожидал нас палач. Признаюсь вам, друзья мои, я опасался, что вид этой женщины растопит сердце даже этого немого — о, она способна на это! Пока мы ехали к реке, я поведал палачу о ее преступлениях — ведь мы, в конце концов, совершали казнь, а не убийство! У реки нас ждала лодка — и вот тут-то эта женщина, что так смиренно и обреченно вела себя по дороге, закричала и забилась в своих путах, словно одержимая дьяволом! «Неужели, — кричала она, — вы утопите меня? Я слишком молода, чтобы умереть!» Она упала на колени и протянула ко мне руки… Друзья мои… — голос Атоса пресекся, на бледном лбу выступила испарина. — Я едва не оказался слишком малодушен, чтобы совершить то, что был должен. К счастью, палач не слышал ее криков; даже красота ее, казалось, нисколько его не трогала. Он взвалил ее на плечо и занес в лодку. Я принужден был также плыть с ними — ведь одному приходилось грести, а второму — следить, чтобы эта женщина не перерезала веревки и не бежала. На середине реки палач убрал весла и показал мне, что ожидает оплаты. Я вручил ему кошель, — а он сделал жест, который означал «Казнить преступников не одно лишь мое ремесло, но и долг», и привязал кошель к шее этой женщины. Затем поднялся во весь рост — он был настоящий великан, этот немой, на голову выше вас, дорогой Портос! — прижал ее к себе и поцеловал в лоб, словно отпускал грехи, — и бросил ее в реку. Она не успела даже вскрикнуть… Атос замолчал, провел рукой по лбу — словно желал стереть страшные воспоминания. — Отныне я спокоен за ваши жизни, друзья мои, — проговорил он после долгого молчания. — И все же я совершил страшное преступление. Потому отныне я не вправе носить плащ мушкетера и, как только достаточно окрепну, покину армию. Прошение об отставке уже отправлено и, надеюсь, будет удовлетворено. Он тяжело вздохнул и закрыл глаза — столь долгий и тягостный рассказ, по видимому, отнял слишком много сил. Отговорить Атоса от его решения пытались и Арамис, и Портос — лишь д`Артаньян понимал истинную причину прошения об отставке. Кардинал никогда не простил бы Атосу смерти своей шпионки, а потому Атосу действительно следовало как можно скорее уехать туда, где до него не доберется всесильный министр. Через час после того, как три мушкетера, совершенно уничтоженные грядущей потерей своего великодушного товарища и его ужасной исповедью, покинули шатер, раненого навестил еще один человек. Фиолетовый камзол его был измят и запылен, словно человек долгое время провел в дороге, однако никто из лекарей не посмел заступить ему дорогу. Более того, стоило ему только войти в шатер, как лекари поспешили оставить его наедине с раненым. Человек в фиолетовом камзоле подошел к постели Атоса, протянул ему конверт, запечатанный личной печатью самого кардинала, и еще один, пахнущий духами; и не дожидаясь вопросов, сообщил: — Его высокопреосвященство принимает вашу отставку, граф, также, как и отставку вашей супруги. Миледи (второе письмо от нее, как вы уже догадались, мой друг) ожидает вас в Блуа, я сопровождал ее лично — поверьте, ей ничего не грозит, кроме, разве что, ваших друзей. Скажите, — добавил он, пытливо глядя на Атоса, — вы действительно уверены что господа мушкетеры — и даже этот хитрый гасконский дьявол! — поверили в вашу трогательную сказку о немом палаче? Атос сел на постели так легко, словно рана не мешала ему вовсе, и дружески, хоть и самую малость снисходительно, улыбнулся собеседнику. — Дорогой Рошфор, вы слишком давно были молодым, если забыли, что юность куда охотнее верит сказкам, нежели правде. И нежно коснулся губами душистого конверта.