Лечение

      — Ну, милейший мой, Николай Васильевич, — Яков Петрович Гуро расхаживал по комнате писаря с лицом самым спокойным из всех возможных. На нём был его обычный сюртук, тёмный галстук, в руках — трость, алое пальто было повешено на вешалку в дальнем углу и ярко выделялось на фоне общего интерьера. Впрочем, как его владелец, который выделялся всегда и везде. Вероятно, дознаватель обожал привлекать к себе внимание.       Мужчина остановился и осмотрел Гоголя с головы до ног. Вернее, прошёлся взглядом слева направо — парень весь находился под одеялом. Гуро наклонил голову, будто он был не человек, а большая красивая сова, и зычно цокнул языком, неизвестно что намереваясь этим показать. Николай Васильевич только вздрогнул, как вздрагивает огонь свечи, когда в окно залетает беспокойный северный ветер.       — Как вы умудрились заболеть, Николай Васильевич? — будто бы безразлично спросил мужчина, осматривая помещение с видом привередливого критика, — в столь чудесную погоду в таком прекрасном месте? По ночам шастаете где-то?       Гоголь отрицательно покачал головой, что вызвало у дознавателя ехидную улыбку. Яков Петрович и без его признаний прекрасно знал, что по ночам писарь не сладко посапывает под одеялом под чутким присмотром слуги, а лазает где ни попадя. Ох, Николай Васильевич. Зачем же вы в глаза врёте служащему Третьего отделения? Он о вас знает то, чего вы сами о себе не знаете. И что ваши отец с матерью не знают. И что даже, может, сам Господь Бог упустил.       — Попросите ко мне Леопольда Леопольдовича, — слабым голосом отозвался Гоголь, зарываясь под одеяло. Теперь видна оставалась только копна густых тёмных волос. Красивые у него волосы, у Николая Васильевича, даже Бинх как-то ненароком обмолвился: мол, писарь-то у тебя ничего, sympathique*. Гуро только кивнул: да, в столице парни посимпатичнее, чем в этой дыре. Александр Христофорович страшно обиделся и сказал, чтобы они кортежем катились в свой Петербург, раз в Диканьке их что-то не устраивает, но в ответ Яков Петрович опустил какую-то не очень удачную шутку, и в общем, дело, как обычно, почти дошло до драки… Так о чём это я? Ах, да, Гуро…       — Толку-то от Леопольда Леопольдовича? — пожал плечами мужчина, листая что-то на столе у писаря. Писарю сейчас было абсолютно всё равно, так что Яков Петрович Гуро делал это без всякого зазрения совести. Впрочем, достоверно нам неизвестно, была ли вообще когда-либо совесть у Якова Петровича Гуро. — Чудесный человек — Бомгарт, да только врач из него…       — Попросите ко мне Леопольда Леопольдовича, — снова проговорил Гоголь, на сей раз чуть настойчивее. Из-под одеяла высовываться молодой человек не преминул нужным, а от того голос его звучал как-то по-особенному мрачно. Возможно, виной тому был и ларингит.       — Будет вам, Николай Васильевич, — дознаватель схватил со стола одиноко лежавшее яблоко и начал с аппетитом вгрызаться в него, — станем беспокоить доктора по всяким пустякам, вроде простуды. Мы прекрасно справимся и без Леопольда Леопольдовича.       Молодой писарь только на секунду задумался о значении этого загадочного «мы», а затем провалился в вязкую, сладкую дрёму. В таком состоянии обычно видятся всякие странные вещи, и особенно Николаю Васильевичу. Тут вам и «слуга, крест, барашек», и девушки мёртвые, и «Ох, Яков Петрович, какой же вы красивый, может, снимете своё пальто?». Хорошо, что обычно это никто не слышал. Только сегодня был необычный день, ведь Яков Петрович Гуро решил податься из служащего в целители.       — Пейте, Николай Васильевич, — Гоголя разбудил мерный голос над самым ухом и какой-то сосуд, который Гуро пытался вложить ему в руки. Сосуд был наполнен некой жидкостью, но предположить, что это, сил у писаря не было.       — Это чай? — без особого воодушевления поинтересовался он.       — Лекарство, — будто уходя от ответа, бросил мужчина, заботливо передавая жестяную кружку в холодные-холодные руки парня, — только залпом пейте.       Николай Васильевич ослушаться не решился и быстро осушил стакан. Только это был не чай. И даже не лекарство. Это было что-то такое мерзкое, горячее…       — Это перцовка, — коротко прокомментировал ситуацию Гуро, даже не пытаясь объяснить, зачем он подсунул Гоголю эту гадость. Впрочем, если вы болеете, то обязательно возьмите этот способ на заметку. Перцовка отлично помогает при больном горле. Главное, пейте её перед сном.       Конечно, молодой человек подобного восторга не разделял, долго кашлял, пытаясь стряхнуть с языка эту дрянь, проклинал всех вокруг и Якова Петровича в первую очередь. Писарь ещё не осознавал, какую пользу принесёт ему этот стакан перцовки. Не столько в борьбе с простудой, сколько в развязывании языка.       Вскоре старший дознаватель потребовал идти ужинать, потому что «Милейший мой, болеете вы потому, что мало кушаете, а мало кушаете вы потому, что никто не научил вас соблюдать режим, а потому, сделать это придётся мне», но Гоголь отказался ввиду неважного самочувствия. Поэтому мужчина, чтобы не пропускать возможность потрапезничать, заказал еду прямо в комнату. После дня за праздными разговорами в постели и перцовки Николаю Васильевичу стало немного лучше, и он даже съел пару кусочков картошки и один раз откусил свиную отбивную. Гуро, естественно всё за него доел.       Потом пришло время напитков.       — Будете вино, Николай Васильевич? — поинтересовался мужчина, наливая себе стаканчик. Вино было такого же цвета, как пальто дознавателя, но, в отличие от владельца последнего, отличалось дурным вкусом и вызывало отвращение у других. — Или водку?       — Странное у вас лечение, Яков Петрович, — нахмурился писарь.       — Уверяю вас, Николай Васильевич, Бомгарт прописал бы точно такое же.       Спустя нескольких стопок водки и бутылку отвратительного вина мужчин пропёрло на разговоры. Изначально всё ограничивалось рассказами о прошлой их жизни и детстве, но спустя ещё несколько стопок разговор перетёк в истории о женщинах, мужчинах, борделях и непотребствах. Оказалось, Николай Васильевич имел неплохой опыт в этих делах. Только в борделе ему не понравилось. Он говорил, что место это полно грязи, скверны и развратных женщин, и что перед Господом Богом ему никогда не смыть позор от того вечера.       — Ох, Николай Васильевич, голубчик мой, но разве истинный Бог завещал бы нам отказаться от удовольствия в пользу уныния и затворничества? — обычно весёлое лицо Гуро приняло выражение весьма серьёзное и даже участливое.       — Соблюдение приличия, по-вашему, уныние и затворничество? — под действием алкоголя Гоголь заметно осмелел, да и в целом настроение его улучшилось. Лицо его раскраснелось, волосы растрепались, а сам он пребывал в боевом расположении духа, готовый спорить о литературе и драться на дуэли одновременно.       — Неужели вы убеждены, — мягко, дабы не обидеть молодого и горячего писаря, продолжил Яков Петрович, — что чувственность низменна и унизительна? И неужели не испытывали вы любви, кроме как платонической?       — Оставьте этот разговор, Яков Петрович, — коротко прорезюмировал молодой человек, глотая водки прямо из горлышка бутылки, — мы с вами грешники, ждёт нас кара на Страшном суде.       — Так если её не избежать, чего дальше себя ограничивать?..       От неожиданности Николай Васильевич разом выплюнул всё содержимое своего рта на белоснежную рубашку дознавателя. Тот, смачно выругавшись, принялся раздеваться, и в течение этих нескольких минут Гоголь задумался о словах Гуро. Никто раньше не говорил ему таких слов. Мать утверждала, что надо много молиться, что жить скромно и тихо, и что с желаниями надо вести постоянную борьбу. Конечно, пару раз друзья говорили ему, что он должен забыть все эти сказки и открыться новому, что жизнь у нас одна, и что променивать её на призрачное блаженство Рая…       — Николай Васильевич, не хотите ли вы… в нарды поиграть?** — беззастенчиво проговорил Яков Петрович.       Нет, ну это уже ни в какие ворота! Гоголь хоть был и ещё очень юн, но «язык» высшего света понимал великолепно. И такие открытые предложения заняться любовью заставляли всё в нём кипеть. Да ещё от кого! От Якова Петровича Гуро! Служителя Третьего отделения! Большого человека в высшем свете! Взрослого мужчины, в конце концов!       — Яков Петрович… — молодой человек мгновенно попятился назад к кровати, пытаясь, наверное, спрятаться от дознавателя под одеялом. Что ж, Николай Васильевич, одеяло — не слишком уж большая преграда.       — Вы если не хотите, то я заставлять не стану, — Гуро стоял в одних штанах и сапогах, держа в руках рубашку с мокрыми пятнами от водки. Выглядел так он весьма комично. — Просто знаете, Николай Васильевич, вы мне кажетесь très jolie***.       «Вы мне тоже, Яков Петрович», — промелькнуло в голове у Гоголя, но он спешно отогнал эту мысль прочь. На самом деле, подобное давно терзало его душу. Да и вообще, вы хоть раз видели Гуро? Весь его облик, глаза кошачьи и голос, будто мурлыканье, пальто алое, как кровь, и взгляд вишнёвый — всё так и тянет к себе.       — Я в нарды плохо играю, — дрожащим голосом пробормотал парень, в общем-то прекращая этим активное сопротивление. Дознавателю будто это только и нужно было: он отбросил грязную рубашку в сторону и начал двигаться в сторону кровати. У Николая Васильевича даже чуть перехватило дыхание — так красиво было жилистое, сильное тело мужчины.       — А вы хоть раз играли? — спросил Яков Петрович, садясь на кровать и лукаво прищуря глаза.       — Правила знаю, — покраснел писарь.       — Вот и отлично.       Яков Петрович ловким движением стянул с Гоголя одежду, обнажая худое бледное тело. Как в парне только теплилась жизнь, если сам он напоминал вазу из хрупкого стекла, к которой даже прикоснуться боишься. Может, и сам Николай понимал природу свою, а потому и не любил телесных контактов, того, что Гуро называл «чувственностью», но сосуд этот манил, хотел, чтобы его наполнили горячей, текучей, той самой неуловимой любовью. Мужчина чувствовал это по частому дыханию тела под ним, по взгляду, хоть и немного испуганному, но наполненному желанием. Молодой человек жаждал любви, хоть и не совсем понимал, что за ней стоит.       Гуро аккуратно снял с себя сапоги, затем брюки и остался лишь в одном белье. Это позволило Гоголю на секунду подумать, что стенка между ними размылась, и что вот они — чистые, обнажённые, равные перед друг другом. Впрочем, превосходство Якова Петровича чувствовалось даже тут: во всех его движениях, в выражении лица, в бессовестных мимолётных взглядах. Писарь не смел сопротивляться его влиянию — понимал, что бесполезно — только робко кивал, как девица в первую брачную ночь.       Расстояние между ними сократилось до нескольких дюймов, а потом, будто боясь навредить, Яков Петрович нежно прошёлся пальцем по щеке Гоголя. Живой. Не стеклянный. Николай Васильевич стал дышать чаще и дрожать сильнее, но Гуро плавным движением рук прижал его к постели. Взглядом вишнёвых глаз прошёлся по хрупкому телу, отпустил одну руку и оттянул назад чёрные волосы парня. Поцеловал. Губы у Гоголя сухие и холодные, но такие сладкие, такие желанные, что почти в обморок падаешь от восторга. Сам молодой человек только томно прикрыл глаза, но дрожать перестал.       — Как вам нарды? — на ухо прошептал Яков Петрович.       — Так играть ещё не начали, — блаженно ответил писарь.       — До чего вы нетерпеливы, Николай Васильевич.       Дознаватель чуть оттолкнулся, достал из кальсонов горячий, красный член и неизвестно откуда выудив баночку какого-то масла (казалось, что он просто материализовал её в руках), щедро сдобрил орган смазкой и мягко, но чуть беспокойно проговорил: «Не волнуйтесь». Гоголь послушно кивнул. Всё равно что говорить собаке не лаять, а священнику не молиться — будет стараться, но ничего не выйдет. Свободной рукой Гуро впился в плечо молодого человека, очевидно, надеясь намертво пригвоздить его к кровати. Но Николай Васильевич и без того давно боялся сделать лишнее движение и получить строгий взгляд учителя. Сколько угодно можно учить правила игры, но на практике всё становится куда труднее. Особенно, когда в нарды играешь.       Мужчина наконец прекратил прелюдии и начал активно растягивать Гоголя двумя пальцами. Молодой человек тихо постанывал, нёс какую-то околесицу, взмахивал гривой густых волос и бесконечно повторял: «Какой вы красивый, Яков Петрович, какой красивый…». Можно было бы закончить и тут, мальчишка уже переступил себя, да только заканчивать никому из них не хотелось. Уж больно красивый был Яков Петрович. Уж больно хрупкий был Николай Васильевич.       Наконец, быстро притеревшись к ягодицам парня, Гуро как можно более аккуратно вошёл в него. Гоголь издал блаженное «ах!» и ещё более укрепился в своём бредовом состоянии. Только теперь он бормотал только синонимы к слову «прекрасно», будто бы пытаясь оценить процесс с поэтической точки зрения. Яков Петрович находил это потрясающим. Он то наращивал, то сбавлял темп, бесконечно целовал шею молодого человека, с силой сжимал его плечо, надеясь, похоже, сломать ему ключицы, и оттягивал назад его густые волосы.       Парня порой накрывало странное чувство тревоги. Ему нравилось, правда, нравилось, но ведь мать говорила, что земные желания унизительны, что содомия греховна, и потому он мысленно молился за спасение души — не своей — Якова Петровича, который гораздо больше нуждался в спасении. В эти моменты он начинал тихонько скулить, но дознаватель только крепче сжимал его и повторял: «Всё хорошо, не бойтесь, всё хорошо».       Всё хорошо.

***

      Утро было спокойным. Солнце, так редко появлявшееся в Диканьке, сегодня озаряло каждый уголок комнаты Николая Васильевича. Молодой человек спал, уткнувшись в плечо Гуро, а тот смотрел в потолок, боясь даже пошевельнуться, чтобы только не разбудить его. Сон на рассвете особенно чуткий. Гоголь был такой же холодный, как и всегда, дышал неслышно и иногда что-то беспокойно бормотал, но мужчина тут же начинал гладить его волосы — и он успокаивался. Бедный мальчишка, увязший в мире иллюзий, вечно вздрагивающий и боявшийся даже прикосновений. Лежавший сейчас под боком у Якова Петровича, который не спал и думал о том, что, наверное, и сорванные поцелуи, и весь вечер вчерашний есть высшее, что мог дать ему Гоголь, что боялся дать кому-либо ещё. Это стоило дорогого.       Дознаватель всё же встал аккуратно, чтобы не разбудить парня, и начал одеваться. Уходить нужно было сейчас, на рассвете, чтобы не привлечь лишних глаз. Он оделся, стащил с вешалки пальто алого цвета и ещё раз оглядел комнату. Николай Васильевич спал. Уходить так, не попрощавшись, словно ничего и не было, совсем нехорошо, но выбора у Гуро нет.       — И что же, даже не попрощайтесь со мной? — сонно протянул писарь с кровати, потягиваясь и рукой проводя по волосам.       — Я бы попрощался, Николай Васильевич, да только время не ждёт, — мужчина улыбнулся обычной своей ехидной улыбкой и ловко повернул в руках трость. — Как прошло лечение? Теперь вы здоровы?       — О-о, нет, Яков Петрович, — проговорил Гоголь, нарочито растягивая слова, будто играя, как кот, — я безнадёжно болен.       — Больны? — удивлённо переспросил мужчина.       — Вами.