Моя любовь остаётся во тьме

Идёт по тропинке, красной от крови, Высокий суровый немецкий солдат, Идёт, курит трубку и хмурит брови, Над ним в небесах две вороны кружат. Кружат и смеются, над ним или просто, Но всё равно фрицу не по себе, Он хоть и большой, хоть высокого роста, А так же подвластен старухе-судьбе. Идёт и внимает вороньему крику, Дорога из крови змеится вперёд. Он бросил курить; рвёт с куста ежевику И скоро, но тихо, тревожно идёт. Вороны кричат и спускаются ниже, Тропинка алеет, ведёт в никуда, Немец медлит, будто бы он что-то слышит, Будто где-то течёт ключевая вода. Ночь опускается, деревья редеют, Верхушки в лучах уходящего дня Краснеют, а немец от страха бледнеет, Деревья всё ниже, вокруг пустота. Только летние травы стремительно всходят, Да в небесах две вороны кружат, Как будто смеются над ним и хохочут, Покойных на поле они сторожат. Под полной луной кровь чернее, чем небо, В земле сотни тысяч погибших лежат, Немец идёт, спотыкается слепо, И чувствует души убитых солдат. Он падает наземь, схватившись за горло, Его что-то душит, он немо кричит. Дорога из крови наполнилась кровью, Одного против всех, кто был здесь убит. Вокруг тишина, ни единого звука. Лишь в небесах две вороны кричат, Спускаются тихо, беззвучно, по кругу, Всё ниже и ниже, и падая, спят. На чёрном поле под белой луною Сотни тысяч убитых скорбно молчат. На дорожке крестом, что чёрен от крови, Две розы, как на надгробье, лежат.