Круг

Ойкавы в спальне нет. Ивайзуми даже не нужно поворачиваться, чтобы узнать это. Он спиной чувствует, что один в кровати. Странно. Обычно он всегда просыпается, когда Ойкава встает, как бы бесшумно тот не старался двигаться. Ивайзуми переворачивается и проводит рукой по пустой половине кровати – холодная, Ойкава ушел давно. Ивайзуми без него некомфортно, холодно, неуютно. Он перекатывается обратно, ищет на тумбочке телефон или стоящие всегда тут же часы, но находит только книги и журналы. Странно, он всегда держит телефон поблизости. Ивайзуми встает, потягивается, разминая еще спящие мышцы; трет шею – она болит почему-то, наверное, неудобно спал. Шторы открыты; за окном яркое солнце, безоблачное небо; сочная листва дерева, что растет возле дома, едва колышется – ветра нет. Чудесное весеннее утро. Ивайзуми еще раз оглядывается на постель, осматривает тумбочку, пол рядом, но телефон, как сквозь землю провалился. Странно. Но его можно найти и позже. Может быть Ойкава взял. Его хочется найти сильнее. Дверь в спальню открыта. В коридоре светло, небольшое окно, не прикрытое занавесками, свободно пропускает солнечный свет. В доме тихо. Здесь почти всегда тихо – переехать из шумного города было давней мечтой Ойкавы. Ивайзуми бесшумно спускается по деревянной лестнице. В гостиной никого. Он несколько удивленно осматривает царивший тут порядок: ни разбросанных журналов, ни пледа и подушек на диване, на котором они любят смотреть телик. Он, кстати, выключен, а ведь Ойкаву тишина обычно давит, так что первым делом, стоит открыть глаза, он включает или музыку, или любой случайный канал. Ивайзуми смотрит на пульт, который аккуратно лежит на небольшом столике, рядом с ровной стопкой журналов. Неужели случилось какое-то чудо и Ойкава решил прибраться с утра? Кажется, на кухне открыта вода, в ее шуме тонет чей-то голос. Ивайзуми поворачивает туда и замирает, из-за угла наблюдая за Ойкавой. Тот стоит спиной в одних домашних штанах, насыпает мерзкий растворимый кофе в одинаковые синие кружки – и откуда у них такие? И почему Ойкаве всегда лень пользоваться кофеваркой? Ивайзуми уже готовится выйти из укрытия и возмутиться, что он это пить не будет, но Ойкава, выключает кран с водой, добавляет в кофе кипяток, разворачивается и улыбается, держа две кружки в руках. Улыбается так тепло, светло и искренне, как улыбался довольно редко. Ивайзуми собирается сказать, что даже такая вот улыбка не заставит его пить это, но забывает речь, едва сделав шаг на кухню. Ойкава улыбается не ему. Ойкава улыбается какому-то странному высокому парню. Парень этот стоит, облокотившись о стену, сложив руки на голой груди – на нем одни штаны, – и с каменным, ничего не выражающим лицом, наблюдает за приближающимся Ойкавой. – Не знал, что… – начинает Ивайзуми, но замолкает на полуслове. Ойкава подходит близко-близко. Отдает одну чашку кофе. Подается вперед и мягко целует парня в губы. Тот приобнимает его за талию и прижимает к себе, очень осторожно, горячий кофе в руках вынуждает. – Что за черт?! – возмущается Ивайзуми, но на него никто не реагирует. – Что за черт, Дуракава?! – еще громче повторяет он, но снова безрезультатно. Ойкава отстраняется и делает маленький глоток. Улыбается и что-то говорит. Ивайзуми пытается разобрать слова, но шум крови в ушах мешает. Он не понимает, что происходит. Какого черта, в их собственном доме? Ему очень хочется выяснить все прямо сейчас. Он в два шага приближается, готовясь врезать то ли Ойкаве, то ли этому незнакомому парню – откуда он вообще тут взялся? Ивайзуми не помнит такого среди многочисленных друзей и знакомых. Но замирает. Смотрит, как Ойкава, что-то болтая, ведет ладонью по чужому плечу, по предплечью, и выглядит при этом таким до одури счастливым, что Ивайзуми почти физически больно. Будто стальной обруч врезается в шею, давит обжигающей болью так сильно, что сложно вздохнуть. – Эй, Ойкава, – Ивайзуми царапает себе шею, стараясь избавиться от давящего ощущения. Сглатывает комок в горле; хочет кричать, но голос хрипит. Это все ненормально, как такое вообще может быть, что за дерьмо происходит?! Ойкава не реагирует. – Черт, я с тобой разговариваю! Ивайзуми подходит ближе, хочет схватить Ойкаву за плечо, но промахивается. Целится снова, но ладонь ведет в сторону. – Ойкава, черт, Ойкава! Слышишь? Я с тобой разговариваю! Ойкава молча оборачивается. Делает шаг вперед. Проходит сквозь Ивайзуми. Забирает с собой весь кислород. Ивайзуми задыхается. *** Ойкавы в спальне нет. Ивайзуми даже не нужно поворачиваться, чтобы узнать это. Он спиной чувствует, что один в кровати. Странно. Обычно он всегда просыпается, когда Ойкава встает, как бы бесшумно тот не старался двигаться. Ивайзуми, не глядя, проводит рукой по пустой половине кровати – еще теплая, Ойкава ушел недавно. Ивайзуми без него одиноко, скучно, неуютно. Интересно, сколько сейчас времени. По ощущениям, ранее утро. Он шарит по тумбочке, роняя стоящую на ней лампу. Откуда она только взялась? И где его телефон? Обычно он кладет его рядом. Ивайзуми встает, потягивается, разминая еще скованные сном мышцы; морщится от неожиданно резкой боли в шее. Вроде не травмировал ее недавно, наверное, неудобно спал. Жалюзи подняты, окно открыто. На улице ранее летнее утро. По небу неспешно плывут редкие облака. Сезон дождей уже проходит, в последние дни дождь идет только утром или поздним вечером. Скоро настанет сезон нестерпимого влажного пекла. И хотя за городом его переносить легче, все равно надо бы убрать одеяло, а то спать с Ойкавой и так довольно жарко – он любит прижаться всем телом. Ивайзуми еще раз оглядывается на постель, осматривает тумбочку, упавшую лампу, шарит под кроватью, но телефон как сквозь землю провалился. Странно. Но его можно найти и позже. Может быть Ойкава его забрал зачем-то. Нужно найти его и спросить. В коридоре светло, небольшое окно, прикрытое прозрачными занавесками, свободно пропускает солнечный свет. Ивайзуми бесшумно спускается по лестнице. Телевизор включен на канале с мультиками. Ойкаве, конечно, обычно все равно – главное просто забить тишину загородного дома, но мультики? Серьезно? В гостиной разгром. Плед и диванные подушки валяются на полу, на журнальном столике грязные кружки соседствуют с открытыми журналами и каким-то книгами – откуда только в их доме столько хлама? Под ногу подпадает что-то мягкое, сминается с резким писком. Ивайзуми убирает ногу и с удивлением смотрит на валяющуюся на полу игрушку. Ничего не понимая, идет на кухню. Замирает у входа, из-за угла наблюдая за Ойкавой. Тот в брюках и рубашке одной рукой держит трубку у уха, другой – тянется к кофеварке. Надо же, не поленился сварить кофе, а не как обычно, засыпал растворимый в кружку. – Куда это ты так вырядился? – спрашивает Ивайзуми, заходя на кухню. – Не переживай, все в порядке, – смеется Ойкава в трубку, выливает из колбы в кружку весь кофе. – А мне? – возмущается Ивайзуми. Ойкава молча ставит колбу в раковину, разворачивается и опирается бедром о стол. – Я справляюсь, – снова смеется Ойкава в ответ невидимому собеседнику. – Эй? – зовет Ивайзуми и машет рукой прямо перед лицом Ойкавы. Тот только равнодушно скользит по нему взглядом, будто не видя или старательно игнорируя, и опускает глаза в пол. – Хлеб и варенье – вполне нормальный завтрак, ей нравится. Улыбка Ойкавы становится все шире и шире, видимо, собеседник говорит что-то очень приятное. Ойкава слушает и рассматривает кофе в своей кружке. Ивайзуми стоит напротив, руку протяни и можно коснутся. Так хочется это сделать, но рука не поднимается. Что-то не так. Что-то незнакомое есть в этих жалюзи на окнах и светлой мебели на кухне. И кружку такую – ярко-желтую – он не припомнит. И стол больше, не на четверых человек, как был у них, а больше. И кофеварку Ивайзуми покупал не такую. И Ойкава другой. Взрослее. Серьезнее. Еще красивее. Такого Ойкаву Ивайзуми не помнит, не знает. Он поднимает взгляд от кружки и Ивайзуми словно обдает теплом – столько его в этом взгляде. Вот только Ойкава смотрит куда-то сквозь. Куда-то за спину Ивайзуми. Раздается топот. Ойкава ставит кружку в раковину и заливает ее водой. Эта его привычка оставлять грязную посуду, всегда раздражала. – Нам пора, а то в школу опоздаем, – говорит Ойкава и не перестает улыбаться. Не перестает смотреть за спину Ивайзуми. Топот приближается, стихает в дверях кухни. Ойкава подмигивает кому-то, Ивайзуми не уверен, что хочет знать, кому. Ойкава говорит в трубку: – Мы тоже тебя любим и очень скучаем, приезжай быстрее. И сбрасывает звонок. Ивайзуми медленно оборачивается. За его спиной – маленькая девочка с огромным рюкзаком. – Готова? – улыбается ей Ойкава и выглядит при этом таким счастливым, что Ивайзуми перестает дышать. – Что это за чертовщина, что происходит? – голову ведет, она кружится. Ивайзуми отступает к стене, наблюдает, как девочка подходит к Ойкаве, берет его за руку. Как он треплет ее по волосам. Как приседает, поправляет воротник школьной формы. – Мама звонила, просила передать, что она тебя очень любит и очень скучает. – Я тоже по ней скучаю, - девочка насупилась и стала до безумия похожа на Ойкаву. – Потерпи, осталось два дня в школе, а потом начнутся летние каникулы. Ты же ждешь каникулы? Придумаем что-нибудь интересное, а там и мама вернется. Хорошо? – Хорошо, - кивает она, улыбаясь широко. – Что все… это… – Ивайзуми хочет кричать, но получается только хрипеть. Это какая-то другая жизнь, какой-то иной мир, где Ойкава счастлив – правда очень-очень счастлив – без Ивайзуми. От этого больно. От этого давит ком в горле, глаза щиплет. Ивайзуми старается вдохнуть, но легкие горят огнем. Ойкава проходит мимо него. Держит дочь за руку. О чем-то болтает с ней. Ивайзуми слышит, как хлопает входная дверь. Как заводится мотор автомобиля. Ивайзуми никак не может сделать вдох. *** По стеклу и карнизу барабанит дождь. Плотные шторы закрыты, не пропускают в комнату свет. Ивайзуми просыпается резко, как от кошмара. Садится на футоне. Тут же оборачивается – Ойкава рядом. Тоже открыл глаза, моргает потерянно, еще не понимая, что его разбудило. Поворачивается и смотрит на Ивайзуми, тянет сонно: – Ива-чан? Ивайзуми закрывает лицо ладонями, стирает пальцами выступивший на лбу холодный пот. Его ощутимо потряхивает. Сон – сны? – вспоминаются с трудом. – Ива-чан, - Ойкава протягивает руку, берет осторожно за запястье, тянет обратно на футон. Ивайзуми тяжело вздыхает и ложится на спину. Тишину дома нарушает только шум дождя. Ойкава всегда мечтал жить в своем доме. Мечта сбылась. Следующая – покупка большой и удобной кровати, Ивайзуми больше любит футоны. Ивайзуми поворачивается, смотрит на лежащий на полу телефон. На экране светятся цифры: четыре утра. Еще слишком рано, чтобы вставать, но он не уверен, что сможет снова заснуть. – Мне приснился кошмар, – говорит он, хотя Ойкава и не спрашивал ни о чем. – Там был ты, – Ивайзуми болезненно морщится, с трудом доставая из памяти приснившиеся картины. – И ты… Ойкава молчит, гладит пальцами по запястью Ивайзуми, по руке. Ивайзуми поворачивается на бок и сгребает Ойкаву в объятия. Оплетает его руками, закидывает на него ногу. Прижимает к себе близко-близко. Так хорошо. Так и должно быть. Ойкава упирается носом куда-то в ключицу, обнимает и пальцами нежно гладит по спине. Ивайзуми успокаивается. Первый шок проходит. Сны всплывают в памяти ярче. – Представляешь, в одном сне ты жил с каким-то огромным парнем. Делал ему мерзкий растворимый кофе. Ты… – Ивайзуми осекся и притиснулся еще ближе, если это было возможно. – Целовал его, обнимал. И выглядел таким счастливым, – он тяжело вздыхает и утыкается носом в волосы Ойкавы. Морщится, почему-то шею больно, но не обращает на это внимания. Это все не важно. Ойкава в его объятиях – только это на самом деле имеет значение. Пусть не очень удобно, он будет лежать в этой позе так долго, как только позволит Ойкава. В идеале – вечность. Ойкава прижимается и гладит, гладит, гладит по спине, по плечам, по бедрам, будто старается коснуться везде, куда только может дотянуться. И молчит. Ивайзуми тишина давит. Сны давят. Яркие картины, которые он увидел, пожирают изнутри, рождая неправильную зависть, иррациональную злость. А вдруг с кем-то другим Ойкава был бы счастливее? А вдруг с ним Ойкава счастлив недостаточно сильно? – А в другом у тебя была дочь! И, видимо, жена. Представляешь? – Ивайзуми говорит глухо, зарываясь лицом в волосы Ойкавы. – Но ты всегда жил в доме, наверное, это и правда было твоей заветной мечтой. – Ива-чан, - тянет Ойкава, губами касаясь ключицы Ивайзуми. И от этого простого прикосновения грудь будто сдавливают тиски. – Мне так жаль, что ты видишь это, – Ойкава впивается в спину пальцами, царапает кожу ногтями. Но это не больно. Глупо думать о боли, когда от слов дышать становится так тяжело. – Что? – голос хрипит. Ивайзуми отстраняется, расцепляя объятия, смотрит на Ойкаву, но тот лежит, опустив голову. – Что ты имеешь ввиду? – Мне жаль, что ты вынужден все это видеть, раз за разом. Я не хотел, чтобы так получилось. Я не знаю, как это остановить, – Ойкава говорит глухо, его пальцы царапают голую спину, кажется, до крови. Но Ивайзуми этого не чувствует. Ойкава несет какой-то бред. Какой-то нереальный бред, от которого внутренности связывает холодными, липкими нитями страха. – Что ты несешь? – это должен быть крик, но получается шепот. Ивайзуми хочет узнать, что происходит. Ивайзуми боится, что если узнает, то Ойкавы снова не будет рядом. – Если бы я мог умереть еще раз, чтобы освободить тебя, я бы это сделал, – говорит Ойкава, поднимая взгляд на Ивайзуми. Его глаза горят такой решимостью и такой болью, что от этого становится еще страшнее. Ивайзуми сглатывает. Ему хочется спрятаться от этого взгляда, ему не хочется знать, почему Ойкава такой. Он жалеет, что вообще начал этот разговор, начал рассказывать свои сны, начал задавать вопросы. Стоило просто лечь обратно рядом, молча обнять Ойкаву и надеяться, что сон победит бешеное сердцебиение и тяжелое дыхание. А если нет – то он бы просто провел несколько часов, обнимая Ойкаву и охраняя его сон. И все было бы хорошо. – В смысле? – вопрос срывается с губ против воли, и Ивайзуми ненавидит себя за то, что вообще умеет говорить. – И если бы я мог тогда сказать, что ты не виноват, ни в чем не виноват, ты бы тут не оказался, – голос Ойкавы слабый. Ивайзуми приходится прислушиваться, чтобы понять, что тот говорит. Если бы Ивайзуми знал, чем все это закончится, он бы предпочел заткнуть Ойкаву или оглохнуть сию же секунду. Но Ойкава продолжает говорить. Ивайзуми продолжает слушать. – Знай, что если бы у меня был выбор, даже если бы я знал, что у меня есть выбор, я не променял бы тебя ни на какой из вариантов. Я все равно был бы с тобой так долго, как нам удалось бы быть вместе. – О чем ты черт побери говоришь? – Ивайзуми старается говорить ровно, но голос предательски срывается. Из-за давящего грудную клетку ужаса не получается вдохнуть. – Надеюсь, ты недолго страдал, – Ойкава подается вперед и прижимается губами к шее Ивайзуми. Голова Ивайзуми взрывается болью. Ивайзуми вспоминает. *** – Мумия? Ойкава, серьезно? Мумия? – Вампир? Ива-чан, серьезно, вампир? – Я думал у тебя фантазия получше, – хмыкает Ивайзуми, игнорируя шпильку в свой адрес. – Но ты же отверг все мои предложения. – Это которые? Парные костюмы? Бэтмен и дикий плющ? Алладин и Жасмин? Супер-Марио и принцесса? Джокер и Харли Квин? – Я еще предлагал нарядиться зомби, – Ойкава, высунув язык, старательно размазывает бутафорскую кровь по тряпью, которое изображает древние бинты. – Ты предлагал мне нарядиться невестой-зомби. – Мелочи, – усмехается Ойкава, оставляя на своем бедре красный след от ладони. – Ты вообще в курсе, что у мумий нет крови? – А это не моя. Я восстал и убиваю зануд, это их кровь, – Ойкава показал Ивайзуми язык, тут же возвращаясь к своему занятию. Критически осматривает себя в зеркале, раздумывая, не стоит ли еще куда добавить капель «крови». Ивайзуми кидает ему в лицо остатки тряпок, порванных на лоскуты: – Мумиям лица заматывали, помнишь? – Зануд, да, определенно, если бы мумии ожили, они бы первым делом убивали зануд, – Ойкава легко ловит тряпки и кидает их на свернутые футоны у стены. – Я готов, – он удовлетворенно хлопает себя по бедрам и улыбается своему отражению. Ивайзуми только вздыхает и трет глаза: – Тогда поехали. – Все в порядке, Ива-чан? – Ойкава приближается. – Да, просто от этих линз глаза чешутся. – Зато красные глаза – это очень эффектно. – Если я почешу их еще немного, они будут красные полностью, а не только радужка. – Может снимешь линзы? – Это же эффектно, – Ивайзуми передразнивает Ойкаву и машет рукой. – Пойдем, нам ехать далеко. Они спускаются на первый этаж дома, в который только переехали. От уюта одно слово, почти каждый сантиметр пола заставлен коробками, которые пока не удалось разобрать: достали самое важное, на остальное пока забили. Между коробками вьются тропинками проходы в гостиную, кухню и к выходу. Ивайзуми тихо ругается, цепляясь вампирским плащом за коробки, пока Ойкава, смеясь, не подхватывает его сзади и не несет торжественно, как шлейф невесты. – Тебе бы пошло быть невестой-зомби, – тихо смеется Ойкава. Ивайзуми бы развернулся и врезал ему, да между коробками слишком мало места для таких маневров. – Может я поведу? – Ойкава щурится, наблюдая, как Ивайзуми прячет свой плащ за спину, чтобы не мешал, – и кто додумался пришить его к костюму, а не сделать на пуговицах? – как трет глаза. – Нет уж, я не доверю тебе машину своего отца. Тем более, мне уже завтра надо ее вернуть в целости и сохранности. Он мне дал ее только на переезд, и так с трудом уговорил оставить до конца месяца. Ойкава только пожимает плечами и пристегивается. Дождь начинается неожиданно, они еще даже не въехали в город, а им нужно чуть ли не в самый центр. Дворники работают на пределе своих возможностей, но дорогу едва видно всего на несколько метров вперед. Ивайзуми сбрасывает скорость и старательно вглядывается в пелену дождя, моргая все чаще и чаще – в глаза будто песка насыпало. Ойкава щелкает радиостанциями, стараясь вырвать из постоянного шипения хоть одну, которая ловит нормально. – Может все-таки я поведу? – снова спрашивает Ойкава и смотрит внимательно на напряженного Ивайзуми. – Да, пожалуй, – он вглядывается в зеркало заднего вида – за ними никого. Во всяком случае, даже если есть, вряд ли близко. Включает поворотник и осторожно выворачивает руль влево. Удар раздается неожиданно. Ивайзуми не успевает осознать, что происходит, как дождь оказывается внутри машины. Лобовое стекло разлетается на сотни мелких осколков, они впиваются играми под кожу, жалят. Лицо заливает то ли кровь, то ли вода, пока машина крутится, скользя по мокрой дороге. Еще один удар раздается несколько секунд – или целую вечность? – спустя. Машина снова разворачивается, вылетая с дороги, и останавливается, ударившись о дерево. Ивайзуми старается вдохнуть, но даже такое простое действие отзывается горячей болью во всем теле. По лицу течет дождь, он застилает глаза почему-то красной пеленой. Пальцы все еще сжаты на руле. Ивайзуми с трудом расцепляет их, пока подушка безопасности сдувается, повисая бесполезной уже тряпкой. Ивайзуми медленно, с трудом поворачивает голову. Первое, что он понимает, у Ойкавы подушка не сработала. Второе – место, где сидел Ойкава вообще мало похоже на машину. Ивайзуми старается разлепить губы, чтобы позвать его, но не получается. Ивайзуми кричит изо всех сил, но вокруг только шум дождя. Ойкава сидит, зажатый между сидением и приборной панелью. Голова повернута в сторону от Ивайзуми. Правая рука безвольно висит вдоль тела. На теле кровь – непонятно, бутафорская или настоящая – и дождь. Ивайзуми с трудом поднимает руку и касается плеча Ойкавы. Пытается позвать, но с губ срывается только болезненный хрип. Боль, начавшаяся тогда в машине, не отпустит его, кажется, до самой смерти. И даже после нее. Ткань на плече Ойкавы мокрая, липкая от воды и бутафорской – какой же еще? – крови. Ветер швыряет в разбитое лобовое стекло новую порцию дождя. Он стекает почему-то красными каплями по шее Ойкавы. Когда приезжает скорая и спасатели, Ивайзуми так и сидит в машине, сжимая плечо Ойкавы в пальцах. Когда его вытаскивают из машины первым, а для того, чтобы освободить Ойкаву, покореженный метал приходится резать, Ивайзуми уже начинает чувствовать вину. И с каждым днем это чувство будет становиться только сильнее. Ивайзуми выходит из больницы, когда проходит прощание. Он не успевает. Точнее, не хочет идти. Ивайзуми, еще прихрамывая, разбирает коробки, которые они не успели разобрать с Ойкавой. Расставляет все так, как они хотели расставить. По большей части так, как хотел расставить Ойкава. Ивайзуми распаковывает последнюю коробку на седьмой после похорон день. В доме он один. Мать ушла недавно, оставив заключение полиции на столе. Ивайзуми уже знает все, что там написано. Про лопнувшее на скорости колесо грузовика. Его понесло сильно вправо, и водитель решил побыстрее съехать на обочину, чтобы никого не задеть, ровно тогда, когда так же решил поступить Ивайзуми. Удар грузовика выкинул легкую машину на встречную полосу, и там в них прилетел еще один автомобиль. Никто из них не виноват. Трагическое стечение обстоятельств. Ивайзуми может найти сотни причин, почему виноват именно он. Ивайзуми покупает большую, удобную кровать, но спит все равно на футоне. Ивайзуми не ходит проведать Ойкаву, он знает, что встретится с ним снова. Не в этом мире, так в другом. И там они будут счастливы. Или хоть кто-то из них будет счастлив. Надеется, что это будет Ойкава. В старательных поисках своей вины во всем, Ивайзуми доходит далеко, до момента их знакомства много лет назад. Если бы они не познакомились тогда? Может Ойкава прожил бы долгую и счастливую жизнь с кем-то другим? Наверняка. Ивайзуми чувствует свою вину за то, что вообще появился в жизни Ойкавы. Это чувство давит жгутом на шею, заставляя всхлипывать ночами, мешая дышать полной грудью. Боль утраты разрывает изнутри. Кажется, эти чувства можно вырвать только вместе с сердцем. Но на такое человек не способен. Веревка на шее кажется лучшим вариантом. Со стуком табуретки о пол тело пронзает боль. Но она ни в какое сравнение не идет с тем, что чувствовал Ивайзуми с того момента, когда сидел в покореженной машине и держал тихого Ойкаву за плечо. Перед тем, как перестать видеть, Ивайзуми кажется, что в комнате он не один. Что Ойкава тут, ждет его. Теперь они будут вместе. *** За окном дождь, Ивайзуми сжимает пальцы на спине Ойкавы, впиваясь ногтями в кожу. Сердце не бьется, Ивайзуми не дышит – ему это не нужно. Ойкава прижимается близко, он такой теплый и уютный, родной – это все, что имеет значение. Ивайзуми хочет сказать хоть что-то, но не находит подходящих слов. – Знай, – тихо говорит Ойкава, – что я всегда выберу тебя. И всегда буду ждать тебя. Сколько бы не потребовалось. Ойкава гладит Ивайзуми по волосам, по плечам. От этих мягких прикосновений, от тепла и мерного стука дождя по карнизу, клонит в сон. Ивайзуми борется с накатившей, неожиданно, сонливостью, старается держать глаза открытыми, старается продлить это мгновение – просто лежать с Ойкавой, будто ничего и не произошло, и завтра они будут снова спорить по поводу костюмов на Хэллоуин. Ивайзуми проигрывает. *** Ойкавы в спальне нет. Ивайзуми даже не нужно поворачиваться, чтобы узнать это. Он спиной чувствует, что один в кровати. Странно. Обычно он всегда просыпается, когда Ойкава встает, как бы бесшумно тот не старался двигаться. Ивайзуми переворачивается и проводит рукой по пустой половине кровати – холодная, Ойкава ушел давно. Ивайзуми без него некомфортно, холодно, неуютно. Он перекатывается обратно, ищет на тумбочке телефон или стоящие всегда тут же часы, но на ней ничего. Странно, он всегда держит телефон поблизости. Ивайзуми встает, потягивается, разминая еще спящие мышцы; трет шею – она болит почему-то, наверное, неудобно спал. Шторы открыты; за окном огромными хлопьями валит снег, укрывает белым покрывалом опустевшую землю, голые ветки деревьев, что растет возле дома. Ивайзуми еще раз оглядывается на постель, осматривает совершенно пустую тумбочку. Странно. Но телефон можно поискать и позже. Может быть Ойкава его забрал зачем-то. Его хочется найти сильнее. В коридоре полумрак, небольшое окно закрыто жалюзи. В гостиной раздаются голоса. Ивайзуми замирает на лестнице, прислушиваясь. Кажется, Ойкава разговаривает с какой-то девушкой. Они смеются. Кажется, они счастливы.