Thriller

Беда всех, ничего пока что не представляющих из себя молодых журналистов – это провести свой собственный репортаж где-нибудь на краю света и ещё чуть-чуть дальше. В мрачной глуши, что возвышается над тобой клетью из переплетения оголенных сыростью веток. Она не вызывает ни иррационального страха, ни ощущения «здесь что-то не так». Только лишь гложущий изнутри недостаток уюта и излишек вселенской тоски. Она навевает отчуждение от внешнего мира и ваше счастье, если в противовес возникает отчаянное желание его побороть. Выбраться из местечка-трясины и укатить в закат под бодрящие хиты 80-х, пока где-то там за спиной и бампером автомобиля раздаётся заунывный вой хаунда – точь-в-точь существо, сползшее со страниц классического бестиария. Как правило, все такие места объединяет наличие старых обветшалых домов со скрипучей калиткой или воротами, ворох желтого месива на холодной земле, сырость со стужей напополам – что будут вырываться из слегка разомкнутых губ белесым облачком пара, да какая-нибудь городская никчемная байка. Приправленная кривым ужасом история – о мертвых или не очень, о зверях гигантских размеров, о мистических тварях или ещё какой гадости, о которой, конечно же, никто и никогда не предупреждает, прежде чем выслать командировкой на неделю другую в самое пекло секретов и таинств. Ведь это же ваша работа – разгадывать чьи-то смутные очертания, случайно запечатленные на фотографии. Карл ненавидит это место и юность свою - всей душой. Кто же знал, что именно она станет причиной всех его сомнительных мук и несчастий? Никто. Даже он. Всё началось с окон и половиц. Каждая ночь в выделенном парню маленьком домике оборачивалась серым сгустком бессонницы, никак не дающим ему сомкнуть свинцовые веки. Стоило только босым ступням оказаться в плену мягкого теплого одеяла, как где-то в коридоре и дальних комнатах дома начинали зловеще громыхать ставни, даже если он был трижды и четырежды убеждён в том, что плотно закрывал их все, перед тем как отойти к блаженному сну. То же самое было и со старым паркетом. Он гудел будто бы под напором сокрывшегося в недрах его духового оркестра. Ревел и голосил неизвестную песнь, заставляя Карла невольно жмуриться в своей безопасной до поры до времени спальне, не то от бессилия, не то от самого простого испуга. Казалось, словно бы кто-то прогуливался в его новоявленном доме. Поначалу мальчик скидывал всё на чересчур разгулявшийся в своде крыш ветер, но предчувствие неизбежной катастрофы, не оставляющее его с тех пор, как поезд покинул перрон отчего крова, заставил-таки вспомнить о своей привычке допускать в жизни многое и относиться к ней со скептицизмом. Принять, в общем, свою незавидную и, судя по всему скорую участь быть порешенным каким-нибудь призраком, решившим ни с того ни с сего поиграть вдруг в маньяка. Однако наутро все проходило. Дом наполнялся солнечным светом и бликами от раскачивающейся за стеклом листвы на полу, и Карлу хотелось вновь улыбаться. Хотелось засесть перед камином с чуть припорошенной пылью книгой и чашкой обжигающего ладони какао, и отложить работу до следующего утра. Устроиться под шерстяным полотном тяжелого пледа на громадном кресле в гостиной, пахнущем влагой, чужой смертью от немощности и совсем чуть-чуть плесенью, и забросить, наконец, флакон проявителя, прищепки и мерно кряхтящий фотоаппарат. Непозволительная, к сожалению, роскошь. Хотя, возможно, спасительная. Он не думал и о толике серьёзного или духовного, когда ноги занесли его в покосившуюся церковь на окраине города. Он частенько видел её под стыком деревянной рамы на втором этаже своего дрянного пристанища, благо имело оно широкий обзор, находясь на холмистой возвышенной местности и вид этот, не вызывал у юноши эмоций бродящих поблизости положительных. Прийти в белеющий храм с переливающимся на её вершине крестом в свете полуденной лучистой звезды – было действием неожиданным и спонтанным даже для него самого. Объяснил это парень способом далёким от хитрого. Обыкновенное выполнение законных обязанностей журналиста. Побеседовать с жителями, сделать несколько кадров особенно странных достопримечательностей, да выцепить пару-тройку скандальных рассказов – вот и все побуждения, роящиеся в голове в тот момент, когда ботинок его ступил на мраморную плиту Божьей обители. Серебро везде. Первая мысль, ударившая мощным потоком осознания прямо по стенкам его хрупкой черепной коробки. Скамьи, стены, алтарь – всё вокруг и подряд было окрашено в ослепительно платиновый или цвет близкий ему. В белый. Как вот эта вот, к примеру, узкая колоратка, обвивающая шею незнакомца тугой удавкой данного по пьяни обета. Или нити седины, аккуратно вплетенные в его смолянистые волосы. Или выделяющиеся на фоне чернеющего провала зрачков белки. Чистые и нетронутые криком участки – они даже и намёка не дают Карлу на возможно подводящую иногда психику этого человека. И ведь дернул же его чёрт – поздороваться. Мужчина, к превеликому удивлению Карла, оказался на редкость занимательным собеседником. Мальчик провёл в его компании до самого сгущения сумерек за витражным стеклом, да так, что и сам толком-то не заметил, куда подевалось такое огромное количество времени. И почему вдруг на смену ему пришло нежелание возвращаться? Они говорили открыто – и если не обо всём, то о многом уж точно. Без имён и названий. Без адресов. Без слов о возникающей постепенно и взаимно симпатии – ведь, прости Господи, юноша соврёт если скажет, что после этого случая он не стал в обители каждодневным гостем её. Порой ему даже казалось, что ноги в тот день завели его «не туда» не по собственной воле. Слишком уж подозрительной виделась ему внезапно разыгравшаяся тяга к немолодому священнику. В том, как отчаянно манило его вовнутрь скромной церквушки, будто бы было нечто необъяснимое. Ведь не к деревянным дверям и ступеням его так влекло с неожиданно проснувшимся интересом к забытым святыням, а к одному вполне конкретному служителю их. «Дьявольски красивому» - за между прочим добавлял про себя Карл бережно выводя эту заветную строку снова и вновь в своих, не совсем уже праведных мыслях. Что-что, а уж подловить себя на размышлениях о странном мужчине, он мог теперь без особых усилий - те накрепко поселились в его голове, напоминая о своём существовании по дюжине раз за одни только сутки. Парень по какой-то неясной причине, думал о нём чуть ли не постоянно. Как и с самыми зачатками нового дня, когда солнце лишь начинало нехотя подниматься из-за багрового горизонта, так и с его разрешением. Вечером, когда лежа в постели под очередное шум-шоу, устраиваемое его хижиной со слишком уж необузданным нравом, он неосознанно запускал холодные пальцы под резинку хлопковых шорт, предаваясь неприличным фантазиям, к которым никогда ранее не проявлял и малейшего интереса. Как разбросанные фотографии на кофейном столике в тесной мансарде, они то и дело норовили промелькнуть в его сознании перед сном, зачаровывая своей яркостью и полнотой образов. Вот он отдаётся мужчине с прядями цвета воронова крыла всецело и без остатка, а вот он умоляет его никогда более не останавливаться. Вот он льнёт к нему в болезненной жажде сладостной истомы, а вот умирает, без его поцелуев и прикосновений. Обычно юноша старался утолить эти свои постыдные желания как можно скорее, чтобы содеянное казалось в глазах его, незапланированным преступлением, а всего лишь маленькой нечаянной шалостью. Оборачивающейся наутро не грызущей изнутри совестью и ненавистью к собственной личности, а лёгким смущением на протяжении всей новой беседы, залитыми пунцом щеками, да словами с учащенным энтузиазмом и сердцебиением. Бывало, священник улыбался в ответ на его приглушенный и сбивчивый монолог, и тогда Карлу чудилось, будто тот знает обо всех его полуночных прегрешениях. Хотя, так оно возможно и было. В связи их что-то вскоре переменилось. Быстро и незаметно. Взгляд - острее. Случайные касания - откровеннее. Неровная ухмылка - нежнее. Карл определённо упустил тот момент, когда наличие тяжелой ладони любовно поглаживающей его острые коленки, стало естественным проявлением посторонней привязанности. Как и его, впрочем. Особенно, когда тело призывает откликнуться и склониться в наивности к чужим, пылко шепчущим ему на ухо нечто губам, завораживающим красотой исторгаемых ими речей и звучащих при всё этом, даже не на знакомом ему языке. И кажется даже, не на латыни. Смысл их доходит до незадачливого журналиста намного позднее. Он словно бы оцепеневает, созерцая мерно развивающиеся полы священного одеяния во время очередной затянувшейся мессы, когда обрывки томно брошенных фраз в его сознании преобразовываются. И чувствует, как пытающееся удушить его на протяжении всего пребывания в захудалой провинции предчувствие неизбежного, смыкается, наконец, своей неразрываемой хваткой на его худом, с по-юношески выпирающим кадыком, горле. Буквально. Единственная тихая ночь в проклятом доме, ознаменовалась самой в его жизни мучительной пыткой и самым обескураживающим видением наяву. Сон после злосчастного разговора не шёл. Не помогал парню ни чай с молоком и добрым половничком мёда, ни счёт адских барашков, ни даже тень его прошлых и пошлых изредка грёз. Зато вместо него дремал дом. Стены, крыша и судя по всему, бедовый паркет с окнами. До полуночи. «Это сон» - истошно вопил трезвый ум мальчика - «Это всё не по-настоящему». Отнюдь. Едва ли вцепившиеся под самый свод остреющих скул кисти можно назвать «нереальными». Как и всюду блуждающие, по-ощущениям, губы, и маячащую над хрупким станом вихрастую голову с редкими, непривычными юношескому взору чёрными космами. Мужчина овладевал им и бережно, и упоённо. Любил одновременно и, кажется, искренне ненавидел. Оставлял пестреющие на бледной коже следы марганца от поцелуев и безобразные провалы цвета индиго от челюстей. Желал смерти. Желал вечной жизни. Желал его самого. Всё устраивало Карла ровно до того момента, пока мигающая на потолке, слившаяся их в единении своём тень не показала ему одну весьма занимательную в страсти деталь, не заметить которую – здорово нужно ещё постараться. Рога. Парня не прельщают все эти бесовские штучки. Сколько бы ни был он опьянен своей охотой до чутких натруженных рук, искусно ласкающих плоть его, но добровольно отдаться на растерзание дикого зверя – задача, по его мнению, непосильная. Удачно, однако, им выполняемая. Этой ночью, по крайней мере – уж точно. Наутро в его спальне есть одно только лишь ничего, да сизая дымка – симптом густого тумана на улице. Это первое такое пробуждение – приносящее не вялость от беспокойных его сновидений, а бодрость на грани с восторгом. И если бы не крупицы оставшегося в мальчике здравомыслия, то он бы с удовольствие принял такую судьбу. Ведь чем не жизнь – быть частью закольцованного потока мистики и ненормальности? Не жизнь. Он собирает вещи в этот же день, как говорится - пока ноги ещё в способности его унести. Не закрывает дверей, не оборачивается. Просто заводит машину и катит по полупустому шоссе, оставив после себя жителям лишь неприятное воспоминание как о всюду сующем свой нос журналисте, да горстку одиноких руин. Никто так и не смог установить причину возгорания в церкви. Та, так же просто решила вспыхнуть посреди ночи. Без жертв и свидетелей. Но Карл искренне надеялся, что жертвы всё-таки были. Хотя бы одна. Выжечь зло огнём, которым оно, скорее всего и было порождено… О, да ты серьёзно? Обида с примесью разочарования так и норовит ужалить его посильнее. По юному лицу уже катится бесцветная солёная влага, обжигающая губы и застилающая дрожащее веко – и это будет чудом, если у него хватит сил не бросить руль прямо сейчас. И как только он сразу не догадался. Все эти шумы и чьи-то прогулки по его коридору… Грёбанный Сатана присматривал себе невесту слишком уж пристально. Решил видно поближе познакомиться со своим новым соседом, да незаметно увлекся им. Так, что посчитал хорошей идеей мысленно пригласить его в свое самопровозглашенное убежище – тихое и незаметное. Спрятаться там, где никто и никогда не будет искать. Ну, что же. Похвально. Карл остервенело шмыгает носом, цепче впиваясь пальцами в кожаный руль. «Да, пошёл он». Да. Именно. Взгляд его запоздало скользит к зеркалу заднего вида и тут же натыкается на отражающуюся в нём пару шикарных мощных рогов, к несчастью мальчика, знакомых ему не понаслышке. «О, чёрт!» Действительно.