Отражение: Разбитое зеркало

В аэропорту он первым заметил Мику и Лекса. Они тоже не выглядели на свой возраст, и больше пятидесяти им дать было очень сложно. Медицина и косметология шли вперед семимильными шагами, и никого уже не удивляло то, что семидесятилетние выглядели на двадцать лет моложе. Главное — плати, и будешь выглядеть хоть на восемнадцать. Барнс махнул им рукой, и дети, заметив его, сразу же подошли. Мика, кинув взгляд на него, сразу же заключила в объятия, молча утешая. Барнс спрятал лицо на плече у дочери, обнимая ее почти до хруста ребер, физически ощущая эту немую поддержку, и становилось легче дышать, мир казался уже не таким возмутительным в своей жизни и яркости. Лекс тоже подошел и стиснул плечо, поддерживая также молча, как и Мика. — Рара, поехали домой, — попросила Мика. Барнс был уверен, что дети легче переносили потерю Себастьяна, ведь их жизнь не была завязана и подчинена ему целиком и полностью, как жизнь Барнса, который не видел себя отдельно от Себастьяна, не представлял, что будет делать дальше и как жить без единственно нужного на свете человека. — Конечно, принцесса, — глухо ответил Барнс и разомкнул объятия. Ехали домой молча. Барнсу это молчание не было в тягость, он просто рулил, оставаясь безучастным ко всему вокруг. Он не хотел возвращаться в дом, где все напоминало о Себастьяне, не хотел больше жить в одиночестве там, где они были счастливы вдвоем. Это было слишком. Дом полнился Себастьяном даже после его смерти, хотя Барнс догадывался, что прошло слишком мало времени, ведь все случилось этой ночью. Но сколько должно пройти времени, чтобы все в доме перестало резать по живому, он проверять не хотел. Проще было все продать, как только завещание вступит в законную силу, и дом окажется полностью его. Барнс знал, что Себастьян все завещал ему, а не детям, которые в жизни оказались очень успешными и сколотили себе состояние сами. Но чем заняться дальше, он пока не представлял. Дома Барнс почувствовал, как на него накатывает черное отчаяние, которое немного отпустило, пока он ездил в аэропорт. — Мы с Лексом обо всем позаботимся, иди ляг, попробуй поспать, — предложила Мика, когда они оказались дома. Барнс окинул взглядом гостиную, увидел стоящий на столике ноутбук Себастьяна, оставленную им чашку с недопитым чаем и брошенный на спинку дивана его любимый плед, и позорно всхлипнул, зажав рот ладонью, чтобы не закричать снова. Казалось, что Себастьян просто вышел и сейчас вернется, что все будет хорошо, просто надо немного подождать. Мика обняла Барнса, погладила его по непривычно коротким волосам. Он вцепился в дочь, как утопающий в соломинку, стараясь не дать захлестывающим его эмоциям выйти наружу. Всю жизнь Барнс был словно скала, за которой можно было укрыться от всего и вся, он никогда не позволял себе расклеиваться перед детьми, всегда находил способ поддержать, помочь, успокоить. Теперь настало их время поддерживать, утешать и успокаивать родителя. — Рара, — едва слышно всхлипнула Мика, — пойдем. Лекс, у таты в аптечке было снотворное. — Ага, — кивнул Лекс и ушел на кухню искать нужное. Мика повела Барнса в спальню, но он понял, что не хочет туда. Совершенно не хочет, потому что там он снова останется один на один со своим горем, бессильный что-либо изменить. — Нет, — помотал головой Барнс, — я на диване останусь. — Хорошо, — покорно согласилась Мика, а Лекс гремел чем-то на кухне. Барнс устроился на диване, обняв подушку, а Мика заботливо укрыла его пледом, подоткнув, как маленькому, его под бок. Он понимал, что дети тоже потеряли близкого человека, что им тоже нужна поддержка, но не мог сейчас быть заботливым отцом, потому что был сломлен и разбит. — Прости, дорогая, — попытался улыбнуться Барнс, но вышло жутковато. — Я понимаю, pара, — Мике тоже улыбка давалась с трудом, — понимаю. Спи, я приготовлю ужин. — Я хочу продать дом, — Барнс дернул Мику за руку, и та присела рядом на диван. — Все продать, отдать, подарить. — Вот, — Лекс зашел в гостиную с пузырьком таблеток и стаканом с водой. — Если выпьешь все, то, думаю, уснешь. Взяв у Лекса пузырек с таблетками, Барнс высыпал их себе сразу в рот и запил водой. Нормальный человек бы впал в кому, а потом умер, но ему этого только-только хватит, чтобы заснуть. Закрывая глаза, Барнс почувствовал, как Мика поцеловала его в щеку, и почти сразу провалился в сон без сновидений. Проснулся он, когда уже стемнело, не сразу понял, где он и что происходит, но услышал в столовой голоса своих детей, и осознание происходящего навалилось с новой силой. Ужинали в молчании, Барнс не мог сейчас поддержать непринужденную беседу, а Лекс с Микой уважали нежелание своего отца разговаривать, и тоже молчали. — Давайте посмотрим последний ролик, где вы с татой вместе? — предложил Лекс. — Ему, конечно, уже лет тридцать, но вы с тех пор не сильно изменились. — Да, pара, давай посмотрим, — согласилась с Лексом Мика. — У меня другой есть, — признался Барнс. Они с Себастьяном дурачились пару месяцев назад, когда Барнсу пришла новая винтовка, вспоминали, как было весело стрелять у Гарри и прикалываться на камеру. Он даже не думал, что этот ролик будет последним видео Себастьяна. Они не увлекались съемками домашнего видео, Барнс считал это тупостью, для него таким видео были его обзоры, и сейчас он отчего-то жалел, что не наснимал своего мужа, мягкого и домашнего, рядом с ним. Такого родного и настоящего. А теперь было поздно. Они перебрались в гостиную, где Барнс включил телевизор и запустил видео. Они устроились втроем на диване и до поздней ночи смотрели и пересматривали обзоры Барнса, в которых принимал участие Себастьян. Мика уснула прямо на диване, устроив голову на плече у Барнса, да и Лекс тоже порывался уснуть. — Подъем и марш в свою комнату, — шепнул ему на ухо Барнс и поднял на руки Мику, чтобы отнести ее в спальню. Несмотря на то, что дом они с Себастьяном когда-то покупали на двоих, в нем было еще четыре спальни для гостей, две из которых негласно принадлежали их детям. Чтобы они могли приехать в любой момент, даже если самих отцов не было дома. Барнс думал о том, чтобы оставить дом детям, но они и так не часто приезжали к ним, а содержание дома тоже стоило денег, и он прикинул, что если они и захотят на Гавайи, то снять номер или арендовать дом будет дешевле, чем следить за уже существующим. Церемония прощания была тихой, по сути, организованной для них троих, потому что больше никого не было. Барнс никому не успел рассказать о смерти Себастьяна, да и не нужны ему были лишние люди на таком исключительно семейном мероприятии. Он был почти счастлив, что к нему не шли люди с соболезнованиями и едой, потому что он не хотел никого видеть. Только дети, самые близкие и родные, самые любимые на свете люди. Потому что он не хотел, чтобы его кто-то видел таким: сломленным, глубоко несчастным и потерянным. Барнс долго стоял у гроба и смотрел на кажущегося живым Себастьяна, только колоссальным волевым усилием не давая слезам бесконтрольно катиться по щекам. — Ты даже в гробу красавец, лапушка, — прошептал Барнс, коснувшись ледяных рук. Все украшения Барнсу отдали в бумажном пакете. Уже дома он вытряхнул их на журнальный столик, поднял жетоны, повертел в руках, а потом надел себе на шею и подумал, что больше некому звать его Баки. Он снова умирал, чтобы стать кем-то другим. — Рара, что ты будешь делать дальше? — спросил Лекс, только краем уха слышавший о желании Барнса продать дом. Они снова сидели на диване в гостиной, Барнс, словно ему было холодно, кутался в плед. Ему было все так же отчаянно плохо, он не совсем понимал, зачем живет дальше, и будет ли эта жизнь хоть когда-нибудь теперь приносить если не удовольствие, то хотя бы не столь постылой. У Барнса не было готового плана, он всего себя посвятил Себастьяну и не думал о том, как будет жить без него. Не хотел об этом думать. Но он прекрасно понимал, что ему нужно исчезнуть, потому что возраст, указанный в водительских правах, возмутительно не соответствовал его внешности. Нужно было приобрести новые документы, перевести все деньги на новое имя и стать другим человеком. — Сменю имя, куплю остров в Канаде, а может, два, если понадобится, — ответил Барнс. План рождался в голове спонтанно, но он понял, что именно этим он и займется. — Построю тренировочную базу с полигоном и буду там тренировать наемников. Я когда-то тренировал “вдов”, представляю, как это делается. — Ты же не бросишь нас? — спросила Мика. — Нет конечно, принцесса, не брошу, — пообещал Барнс. — Мы можем встречаться на Рождество на Гавайях, как и всю жизнь до этого. — Когда ты хочешь уехать? — грустно спросил Лекс. — Завтра. Простите, родные, — Барнс вздохнул, он не хотел вот так вот бросать детей, сбегая от них, но ничего не мог с собой поделать, ему было слишком больно в этом большом доме, который они с Себастьяном покупали для двоих, он просто не мог оставаться в нем дольше. — Развеем прах, и я уеду, поживу в доме Гарри, пока не куплю нужные документы и… Не знаю, на самом деле, как все будет. — Ничего, рара, — Лекс похлопал его по плечу и чуть сжал. — Мы понимаем, наверное. Ты только не исчезай совсем. Что нам для тебя сделать? — Я уже говорил. Продать дом и все, что есть в доме тоже. Продать, подарить, отдать на благотворительность, забрать себе, как хотите, — стал перечислять Барнс. — А оружие? — поинтересовалась Мика. — Оружие тоже. Но, если хочешь, можешь забрать себе, — разрешил он. — Нет, у меня своего полно, — Мика улыбнулась. — Яхту тоже продать? — Нет, яхту я перегоню на пирс в Гонолулу, а потом в Канаду, как куплю остров, — Барнс чувствовал, что позорно сбегает от проблем, прячет голову в песок, желая заниматься чем угодно другим, но не расставаться с жизнью, которой больше у него не было. Он безумно боялся, что еще день или два в доме, где больше не было Себастьяна, но все вокруг кричало о том, что он должен быть тут, доведет его до того, что он застрелится, не выдержав. Барнс любил жизнь, он всегда хотел жить, и никогда бы не подумал, что сможет так отчаянно желать смерти. — К тебе можно будет приехать? — спросил Лекс. — Можно, конечно, — кивнул Барнс, а его губы тронула тень улыбки. — Но лучше я к вам буду приезжать. Они еще посидели, говоря только о прошлом, потому что будущее было туманно и не определено до конца. Мика с Лексом делились своими детскими воспоминаниями о папах. Лекс признался, что не женился потому, что видел настоящую любовь и не желал довольствоваться эрзацем. Мика, первая из семьи, познавшая боль потери, похоронив мужа лет десять назад, заверила Барнса, что со временем будет не так больно. Барнс был рад, что он не один, что есть кто-то еще, способный разделить с ним горечь утраты и удержать в этом мире. Если бы у них с Себастьяном не было детей, он бы застрелился сразу же, чтобы не мучиться. — Пойду собирать вещи, — сказал Барнс и, поднявшись, пошел доставать свой рюкзак и думать, что он хочет забрать отсюда. По всему выходило, что очень немногое. Как только Себастьян перестал сниматься, решив, что хочет просто жить, он продал всю дизайнерскую одежду, которую расхватали за какие-то невероятные деньги, под это дело Барнс тоже продал кучу своей одежды, часть из которой даже не носил. Переезжая на Гавайи, они вообще много от чего избавились, что-то продали, что-то отдали на благотворительность. А потом и квартиру свою продали в два раза дороже, чем покупали. Поэтому сейчас у Барнса просто не было подходящей одежды для зимней Канады, да и для зимнего Нью-Йорка тоже. В итоге из всех вещей, что Барнс решил увезти с собой, оказались украшения Себастьяна, два ноутбука, одежда по мелочи. Они так долго были вместе, что давным-давно стали дарить друг другу на все праздники всякие безделушки, для который у Барнса была отдельная коробка, а у Себастьяна своя. Они даже любили перебирать эту мелочевку, называя дату и повод к каждой. Барнс вытащил эти две коробки, нашел еще одну, в которую сложил личные вещи Себастьяна, туда же отправился плед, его любимая кружка, статуэтки Оскара и еще много чего. Барнс не ожидал, что захочет оставить так много, потому что получилось целых пять коробок со всяким разным. — Рара, — позвала Мика, когда Барнс, совершенно ни о чем не думая, складывал коробки в машину, чтобы отвезти их на склад, который он собирался арендовать лет на десять, потому что не представлял пока что точно, чем займется после приезда в Нью-Йорк. — А твои портреты? Вернувшись в дом, Барнс посмотрел на свои портретные фото, которыми Себастьян увешал все доступные для этого стены. Он не знал, что делать с фотографиями, ведь Себастьяну они нравились, но и оставлять их Барнс не хотел, он никогда не страдал нарциссизмом. — Не знаю, дорогая, — вздохнул он. — Я бы выбросил, но тате они нравились. — Я заберу, — крикнул Лекс из кухни, а потом пришел и сам. — Рара, это искусство, его нельзя уничтожать. — Я тоже заберу несколько, — сказала Мика. — Вот и разобрались. Вообще, забирайте все, что хотите, — махнул рукой Барнс и пошел снимать фотографии со стен. — В коробках тоже поройтесь, вдруг чего интересного найдете. Ближе к вечеру Барнс поехал арендовать склад и купить еще коробок. Как бы ни было ему больно, он решил не оставлять своих детей одни на один с их с Себастьяном вещами, которые нужно было вывезти из дома перед продажей. Конечно, за один день все, может, и не соберешь, но он хотел хоть немного помочь, прежде чем позорно сбежит, а ничем иным, кроме как бегством, Барнс свое желание уехать как можно скорее назвать не мог. Уже стемнело, когда Барнс вернулся с кучей коробок и пластиковых контейнеров. Мика с Лексом помогли выгрузить это добро из машины и принялись складывать вещи. Мика взялась за книги, которых для века электронных читалок было слишком много, Лекс принялся складывать разнообразные носители с фильмами и музыкой и прочую мелочевку, всякие несущие только эстетическое наслаждение штуки, а Барнсу досталась одежда, и он решил и свою тоже отдать на благотворительность. Дети уже давно легли спать, а Барнс просто не мог лечь в пустую холодную кровать, и он продолжал разбирать вещи, складывая их в коробки. Когда с вещами было покончено, Барнс пошел собирать то, что не дособрали Мика с Лексом. В итоге, когда они проснулись, все, что требовалось сложить и вывезти, было сложено. Оставалось заказать грузчиков с машиной и перевезти все на склад. Кроме одежды и того, что захотят забрать дети. Барнс оглядел полупустой, какой-то совершенно неуютный дом и сел на пол у какой-то стены, забравшись в криво остриженные волосы пальцами. Притупившаяся было боль вспыхнула с новой силой, напоминая Барнсу, что это не переезд, что он оставляет это место навсегда. И Барнс понимал, что лучше он будет хранить теплые воспоминания, какие-то мелочи, напоминающие ему о Себастьяне, но никогда не окажется больше в этом доме. Спать он решил не ложиться, уверенный, что не заснет, а если и заснет, то опять приснится какой-нибудь кошмар, про которые, живя с Себастьяном, Барнс успел забыть. Наверное, теперь дурные сны будут частыми ночными гостями, с другой стороны, Барнс теперь мог позволить себе не спать хоть неделю, потому что не для кого было оставаться ласковым и спокойным Баки. Сидя с ноутбуком на диване, Барнс искал остров на продажу, хотя зачем ему целый остров, он пока не представлял. Казалось, он что-то придумал, но оно еще не оформилось до конца. Последние годы жизни с Себастьяном на Гавайях Барнс мало переводил, больше писал статьи про оружие, написал еще две энциклопеди — ему вообще нравилось писать про оружие так, чтобы было понятно не только профи, чтобы заинтересовать тех, кто еще ничего в оружии не понимает, но хотел бы. Идея тренировать с нуля наемников Барнсу нравилась, вот только нужно было самому побыть наемником, потому что слишком долго он жил мирной жизнью, а наемничать ему вообще не приходилось. Мастерство, конечно, не пропьешь, и модифицированный организм Зимнего Солдата всегда был готов к бою, но нужно было влиться в среду, понять, что к чему, сделать себе имя. Причем можно было без проблем сменить себе документы на имя Джеймса Бьюкенена Барнса, потому что про героя Баки Барнса уже давно помнили только особо упоротые по вселенной Марвел, а эпопею про Капитана Америку и его закадычного дружка давно не переснимали. А может быть, Барнс просто не хотел менять имя, потому что оно было единственным, что связывало его с прошлым. Далеким-далеким, иногда кажущимся эфемерным прошлым. Приняв решение, Барнс полез смотреть частные военные компании, он не знал, какая ему нужна, не представлял даже, да и документов на нового себя у него еще не было, и не будет еще недели две, но даже иллюзия деятельности помогала не расклеиться окончательно. Отметив для себя несколько компаний, которые его заинтересовали, Барнс глянул еще несколько статей по продаже островов и даже выбрал парочку в Канаде, а потом случайно нашел статью о продаже целого архипелага всего за два миллиона долларов, и эти деньги у него были. У него было гораздо больше двух миллионов, потому что остались деньги от продажи квартиры, его книги приносили деньги, и по завещанию Себастьяна Барнс получал всю его собственность и состояние. А оно было достаточным, чтобы ни в чем себе не отказывать и больше не работать ни дня даже для Барнса. А еще он собирался продавать дом, который сейчас стоил каких-то безумных денег. Подхватив телефон, Барнс набрал номер, указанный в статье, и на том конце, как ни странно, ответили. Разговор занял немного времени, Барнс уточнил, что да, продается весь архипелаг и за указанную сумму, и сказал, что он будет готов купить через две недели, попросив снять архипелаг с продажи. Девушка-секретарь ответила, что приостановит продажу острова на две недели, не больше, если мистер Барнс действительно собирается его купить. На том и порешили. Барнс даже обрадовался, что в свете последних событий было крайне странной эмоцией. — Да, лапушка, — тихо сказал он, сжимая в руке жетоны, — у нас будет свой остров. Не верующий ни в каких богов Барнс не хотел думать, что Себастьян просто умер, ушел навсегда, оставив его одного, ему больше нравилось думать, что частичка его мужа навсегда останется с ним. Мика спустилась в кухню, когда Барнс уже заканчивал готовить завтрак. Сейчас он выглядел не так страшно, как до этого, но ощущения, что он сейчас заплачет или закричит, больше не было. Он был печален, сосредоточен, чуть рассеян, словно мыслями был где-то не здесь, и хоть взгляд был полон боли, эта боль не грозила выплеснуться наружу, за эту ночь она притупилась и стала частью Барнса. Он почти принял, почти смирился с утратой. Почти. — Зови Лекса, и садитесь завтракать. А я поехал в город, — Барнс ткнул тумблер кофемашины. — Закажу перевозку коробок на склад, заберу урну с прахом, — почти ровно сказал он, — и вернусь. — Рара, — Мика обняла его, прижалась к груди, как делала, когда была еще маленькой, — что ты задумал? Я не хочу потерять еще и тебя. — Я просто повоюю немного, принцесса, — сдавленно выговорил Барнс, потому что от слов дочери у него ком встал в горле. — Совсем немного, всего пару лет. — Тата бы не одобрил, — всхлипнула Мика. — Но ты ведь не сможешь иначе. — Мы тоже не одобряем, — высказался вошедший в кухню Лекс. — Но ты иди, воюй. Только возвращайся к нам. — Угу, — отозвалась Мика и, отлепившись от груди, смахнула слезинки, — возвращайся. Барнс явственно услышал невысказанное “мы тоже не вечные”, и почувствовал себя страшным эгоистом, так глубоко ухнувшим в себя, в свое горе, что перестал замечать хоть что-то вокруг себя. А вокруг были его дети, и хоть они были уже совсем взрослые, настолько, что уже были внуки и, если повезет, будут и правнуки, но они для него так же оставались детьми, как он оставался для них отцом. Отцом, который совершенно забыл про свои родительские обязанности. — Простите меня, — ком в горле никуда не делся, жутко мешая говорить. — Мы всегда встречались на Рождество, давайте не будем ничего менять в этой традиции? Где бы я ни был, что бы ни случилось, двадцать третьего декабря я буду заказывать билеты на Гавайи и снимать на неделю три номера на свое имя в “Хилтоне”. Я буду звонить и даже приезжать, обещаю. Просто все вокруг напоминает мне о нем. — Все хорошо, рара, мы понимаем, — вздохнул Лекс, тоже обняв Барнса. — Понимаем. Домой Барнс вернулся только к полудню, сумев не только договориться на вывоз коробок на сегодня, чтобы Лексу и Мике не пришлось сидеть в пустом доме дольше необходимого, хотя он не знал, может быть, они захотят остаться тут на какое-то время, побыть у океана. Но это Рождество пройдет для них порознь. Если только не собраться в доме Гарри, который Андреа оставила Барнсу после своей смерти. Она прожила одна всего два года. И Барнс был бы счастлив прожить всего два года, но у него не было шансов загнуться, если только он не подставится где-нибудь под шальную пулю, а этого он делать не собирался, слишком силен в нем был инстинкт самосохранения, а самоубиться не давали дети. Грузчики приехали через два часа после Барнса, меньше чем за пару часов собрали все коробки, получили от Лекса на чай. Один узнал Барнса, который успел в Гонолулу зайти в парикмахерскую и коротко постричься, и получил автограф на одной из энциклопедий, которую Барнс достал прямо из коробки. Он так и не привык быть узнаваемым, раздавать автографы, оставляя все это Себастьяну. Ему было достаточно стоять в его тени. А скоро он вообще перестанет быть известным экспертом по стрелковому оружию двадцать первого века, а станет неизвестным воякой, для которого имеют значения только деньги. Барнса это не пугало, потому что тот он умер вместе с Себастьяном, перестал быть, как только понял, что сердце самого дорогого на свете человека больше не бьется. А понял это только сейчас. Ранний декабрьский вечер вступал в свои права во всю разгорающимся закатом, в котором переливались все оттенки красного, оранжевого и розового. Себастьян очень любил закаты, когда океан уже тонул во тьме, а за спиной разливалось многоцветное зарево. Барнс завел мотор, откинул швартовы, и послушная его руке яхта вышла в океан. У них было не так много времени, пока догорит закат, но Барнс правил яхту все дальше и дальше, заглушив мотор, когда берег был уже довольно далеко. Урну с прахом обнимал Лекс, только сейчас позволив себе проявить истинные чувства. Никто и не был против, чтобы именно он развеял прах над океаном, — они с Себастьяном были близки больше, чем с Барнсом, в отличие от Мики, которая тяготела к другому отцу. На последних сполохах заката Лекс открыл урну, зачем-то заглянул в нее и зачерпнул горсть праха ладонью. — Прощай, тата, — тихо сказал он и раскрыл ладонь. Ветер подхватил прах и понес его над водой, роняя в воду, в красно-розово-оранжевые блики. Барнс смотрел и смотрел, не в силах оторвать глаз. Лекс передал урну Мике, и та тоже зачерпнула горсть праха, бросая его в воду. — Прощай, — шепнула она и отдала урну Барнсу. — Я всегда буду любить тебя, лапушка, — сказал Барнс и перевернул урну, вытряхивая прах в океан. Ветер подхватил слова вместе с прахом и понес над водой, навсегда соединяя Себастьяна с так любимым им океаном. Уже в полной темноте Барнс видел, как блестели непролитыми слезами глаза Лекса, как смахивала слезинки Мика, не сразу поняв, что тоже плачет. Он неаккуратно вытер слёзы рукавом лонгслива, глядя на черный ночной океан, и ему казалось, что он видит где-то вдали дельфинов, вместе с которыми плывет и Себастьян, свободный теперь от всего мирского. Бесконечно любимый. Навсегда остающийся в памяти. Вернувшись к берегу, Барнс высадил детей, попрощался с ними, крепко обняв и Лекса, и Мику, закинул вещи, которые хотел забрать в Нью-Йорк, в яхту, и собрался перегнать ее в Гонолулу, чтобы оставить там на какое-то время. — Увидимся в Нью-Йорке, — хлопнул его по плечу Лекс. — Я приеду к тебе. — Хорошо, Лекс. Приезжай, — согласился Барнс. — Рождество? — Тогда и я приеду, — тут же отозвалась Мика. — Мы успеем отпраздновать. Тата бы хотел, чтобы у нас был праздник. — Да, — сглотнул Барнс. — Тата бы хотел праздника. Значит, Рождество. — У меня, — категорично заявил Лекс. — Не хочу ехать в такую даль, а тебе все равно. Тем более, Мика у меня остановится. — У тебя так у тебя, — не стал спорить с сыном Барнс. — Мы найдем риелтора и вернемся на материк, — сказала Мика, а потом погладила Барнса по плечу. — Мы любим тебя, рара. — И я вас, мелкие. Очень. Запрыгнув на борт, Барнс во второй раз сегодня отдал швартовы и отправился в ночь, глядя на звездное небо. В Гонолулу он должен был прибыть к утру. Спустя чуть больше двух недель Барнс, по новым документам так Джеймсом Барнсом и оставшийся, только теперь он был гражданин Канады, уроженец Монреаля, провинции Квебек, подписывал документы на право собственности архипелага Биг Таскет на побережье Новой Шотландии. Он легко оформил перевод на два миллиона долларов, что порадовало продавцов, и они с удовольствием устроили ему экскурсию по теперь уже его землям. Барнс бы сразу начал строить на главном острове себе дом и базу для тех, кого хотел тренировать, но для этого нужно было его присутствие, а сейчас он не мог себе этого позволить, ему предложили контракт в одной из частных военных компаний, которую он рассматривал как плацдарм для своего восхождения в этой нише. Он ни на секунду не забывал про Себастьяна, периодически сжимая жетоны и мысленно разговаривая со своим почившим мужем. Три кольца, два Себастьяна и одно его, болтались на цепочке с жетонами, а подвеска с датой их свадьбы лежала, засунутая в чехол телефона. Теперь Барнс писал дневник не только Стиву, с которым еще не виделся после смерти Себастьяна, теперь он писал и Себастьяну в надежде, что тот придет к нему во сне, как когда-то давно, теперь уже вновь в другой жизни. Он писал по два письма каждый день вот уже почти три недели, стараясь хотя бы так заглушить свою боль. Писал и складывал в папку, которую таскал за собой, понимая, что как только он вступит в ряды наемников, времени и возможностей заниматься этим у него просто не будет.