Стыд — маска гордости

У Лайта есть платинум кредитка Американ Экспресс, серый Лексус, акции в Живанши и личный номер в каждом отеле люкс, который снимает L. Камеры здесь — крохотные и незаметные, а последние технологии и умело потраченные миллионы создают полную приватность. Даже если паспорт на имя Асахи Лайта, который он держит в кармане портфеля с другими удостоверениями и специальными документами, выданными ему L, фальшивый. На Лайте плащ, шляпа, под рукой портфель, который он раскрывает по приказу L. Достаёт тонкое серебряное тело L, открывает его и ставит на стол. L говорит модулированным голосом, обращаясь к группе людей в серых костюмах, которые хмурятся и небрежно что-то записывают. Лайт заметил, что где бы они ни находились, полицейские ведут себя более или менее одинаково: желают проявить себя, легко оскорбляются и не интересуются мнением L до момента, пока не могут без него обойтись. — Дамы, господа и все остальные, — сообщает ноутбук переполненному залу в Стокгольме с окнами от пола до потолка. Они пропускают слабое зимнее солнце, и блики падают на экран, куда проецируется буква L. — Я не жду, что кто-то из вас откажется от всего, чему вас учили в академии и что так хорошо служило вам в прошлом. Нет причин безоговорочно мне доверять только потому, что я знаменит, или из-за моих высоких показателей раскрываемости. Всегда есть место человеческим ошибкам, и, несмотря на мой сегодняшний облик, я человек, — слышится несколько слабых вежливых смешков. — Но я могу сказать вам со стопроцентной уверенностью, что найду этого убийцу и передам его правосудию. И если каждый из вас выполнит свою работу, причем именно так, как я скажу, то я вас не подведу. Решайте сами, верить ли мне. На этом я отброшу мелодраматичность, пусть мой послужной список говорит сам за себя. Ватари, пожалуйста, подготовь презентацию. Лайт настраивает слайды. Лайт отвечает на вопросы полицейских. Лайт убирает зал после собрания и кладет L в портфель. Едет на Лексусе обратно в номер Гранд отеля Стокгольма, резко сворачивая и петляя, чтобы убедиться, что за ним не проследят. Забрав из машины оборудование, позволяет парковщику её поставить. Едет на позолоченном лифте на верхний этаж, набирает код в номер люкс, по привычке снимает ботинки — Джон Лобб, 1400 долларов, монки с двумя пряжками. Пять недель назад они оказались в коробке у прикроватной тумбочки Лайта после того, как L и он завязали жестокую и ненужную драку за завтраком. Лайт небрежно бросает портфель на жёсткий диван в стиле барокко и идёт на кухню, чтобы поставить чайник. — Нет, я же сказал, что это не убийство из похоти, а инсценировка. Наш душитель явно очень старался оформить места преступления в духе садомазохизма, но они все слишком чистые, слишком постановочные. И раз убийства более или менее схожи, я на 84% уверен, что убийца лично знал каждого из этих мужчин и хотел, чтобы они умерли. И специально всё так подстроил, чтобы скрыть истинный мотив. Хотя это вполне может быть и женщина. Сначала она накачала жертв наркотиками, чтобы не пришлось их усмирять. Да и вы вообще видели этих шведок? Уверен, некоторые из них легко могли бы меня одолеть. L ещё несколько минут поучает собеседника, а Лайт наливает ему чай и кладёт на поднос маленькие и нежные миндальные кексы с глазурью*, сделанные на заказ и доставленные из городской кондитерской. L закатывает глаза на какую-то фразу в трубке, подходит ближе и, схватив кекс прямо с подноса, засовывает в рот. Свой следующий ответ L неразборчиво бормочет, всюду оставляя крошки, и Лайт видит, как сильно он выведен из себя. Видит, чего именно он хочет и на что готов, чтобы это получить. Когда L тянется за ещё одним кексом, Лайт хватает его за запястье. L приподнимает место, где находились бы его брови, если бы он их не сбривал, и продолжает разговор. От раздражения его голос звучит всё более вяло, а слова становятся совсем унизительными: — Да, ваша компетентность меня поражает. Правда, отличная работа. И в следующий раз, пожалуйста, снова позвольте вашим оперативникам оставить на месте преступления ДНК. Острые ощущения от попытки отличить его от ДНК убийцы и жертвы делают это расследование раза в два интереснее. Не попрощавшись, он вешает трубку и сбрасывает руку Лайта. — Это Эрл Грей? Мне нужен кофе. Очередной сонной ночи сегодня не будет. — Я даже не думал, что у нас в расписании такие есть. L пренебрежительно проходит мимо него в комнату, где на полу лежат открытые материалы дел, а на стенах наклеены, как украшения, фотографии изуродованных тел четырнадцати мужчин, убитых в Стокгольме за последние три месяца. L роняет крошки на пол, и Лайт, демонстративно вздохнув, — так, чтобы L услышал, — сметает их прочь. Убирать, стирать, отбеливать его белье до небесной чистоты, обеспечивать L питанием, организовывать его дела, выступать в качестве посредника: во время расследования дела Киры Лайт не до конца осознавал весь список задач Ватари, но если пожалуется на большую нагрузку, то покажет слабость, которой у него нет. Не то чтобы Лайт не мог справляться с делами или физически и морально выдерживать круглосуточную работу, но он способен на гораздо большее. Это ниже его достоинства. L ниже его достоинства. Он был Богом, а теперь шофёр. Но Лайт всё равно не умер. У него слишком сильно выпирают рёбра, и он куда лучше разбирается в выпечке, чем ему того бы хотелось, но Лайт не мёртв. И раз он существует, то его королевство тоже не погибло, и если не сейчас, то оно расцветёт в золотом будущем. Там стоит трон из солнца и бумаги, и он только ждёт, чтобы Лайт на него сел. Но сейчас Лайт водит машину, пылесосит, облегчает L жизнь. Он думает вместо L, когда тот устает от жужжания компьютеров, теряется и заходит в тупик. Когда L смотрит на фотографии с места преступления, а затем на Лайта и говорит: — Ну, так или иначе, всё это не имеет значения. Мы уже знаем, что правосудие — змея, пожирающая собственный хвост. И Лайт, как и положено великолепному опекуну и помощнику, отвечает: — О, заткнись. L любит чем-то упиваться: тишиной, эго, небытием. Когда Рюук сказал ему, что после смерти ничего нет, L был вне себя от восторга, а затем ощутил страх. Чуть позже он возрос, и теперь L с ним не расстаётся; не расстаётся с Лайтом, как с маской, щитом и кинжалом. L не позволил Лайту умереть, хотя и сказал, что по всем правилам он это заслужил, и поэтому теперь Лайт не может позволить умереть ему. Всё честно. L с ним честен. Лайт выполняет роль прислуги L, всегда находится в его распоряжении, но ему щедро платят, исполняют все материальные желания и разрешают утопать в броской роскоши. Когда Лайт следует за ним в комнату, L не смотрит на него, а лишь произносит: — Надеюсь, ты сперва сделаешь кофе и только потом что-нибудь скажешь, похвала это или предостережение. И вообще надеюсь, ты прибережёшь своё мнение до того светлого момента, когда мне будет не наплевать. Поджав губы, Лайт взбивает на кресле подушку, приглаживая шёлковую бахрому так, чтобы она лежала прямо. Вот только L, намеренно или нет, побуждает его действовать. — Ох, и мне нужно, чтобы ты сделал копии… — L останавливается на полуслове, сжав зубы, так как Лайт хватает его за волосы и бросает на кресло. Подушки теперь снова лежат криво, а L так недовольно стонет, что у Лайта мгновенно встаёт. Это почти приносит дискомфорт — слишком резкий прилив крови, слишком много ощущений после сплошных чисел, поручений и скучных разговоров. — Тебе нужно, чтобы я что? — спрашивает Лайт так же вежливо, как и всегда. L с ним не борется, хотя явно испытывает облегчение, когда боль отступает. Отвечает он почти без выражения: — Не сейчас, Лайт. У меня слишком много работы. — Мы так не договаривались. Ты ведь знаешь, что мы так не договаривались. — Полагаю, тебя это устраивает — знать, что убийца наслаждается свободой, гуляет, пьет латте, проверяет ленту в твиттере, наслаждается жизнью и планирует, кого следующим задушить и надругаться над трупом, лишь бы ты сам в это время получал удовольствие? Протесты L — лишь претензии. Они заключили сделку. — Ты никогда его не поймаешь, если будешь таким раздражительным, напряженным и продолжишь срываться на всех, кто на тебя работает, — Лайт скользит пальцами по затылку L, очерчивает подбородок и касается потрескавшихся и плотно сжатых губ, мягко щекоча кожу. — Чушь. Я всегда нервный, напряженный и на всех срываюсь, и именно благодаря этому я добился стопроцентных показателей раскрываемости. Лайт хватает его за подбородок и поворачивает, так что они смотрят друг на друга поверх спинки кресла эпохи рококо, и L, наверное, вжимается стояком в обивку. У него уже наверняка стоит — от грубого обращения и приказов, L такое заводит. — Хватит уже о процентах. Во время совещания ты только о них и говорил, а я знаю, что ты вытаскиваешь их из задницы, как и всегда. — У меня стопроцентные показатели раскрываемости. Я никогда не оставлял преступление нераскрытым. — Верно, — Лайт ухмыляется, глядя, как L резко и прерывисто дышит, — лишь безнаказанным. — Тебе не кажется, что ты наказан? Я забрал у тебя твою жизнь и амбиции. Только из-за того, что я выдал тебе несколько машин и гардероб стоимостью с небольшой остров, твоя жизнь не становится лучше, не притворяйся. Не притворяйся, что у тебя ещё осталась власть. Лайт сталкивает его с кресла, и L с громким вскриком ударяется о журнальный столик. Обойдя его, Лайт становится над L. Его член уже совсем явно и вульгарно натягивает ткань джинсов. Лайт расстегивает на брюках пуговицу и тянет вниз молнию. — Сядь, — произносит он. L повинуется, и потом он скажет, что это только из-за сделки, но Лайт знает, что сделка была ни к чему. L мог бы его казнить или запереть в тесной камере. Он предложил Лайту сделку лишь потому, что хочет повиноваться. Потому что ему нужен кто-то, кто бы столкнул его с пьедестала и выебал, не давая верить в своё мнимое всемогущество. L устраивается на коленях, а Лайт достаёт член и прижимает его к губам L, размазывая по ним смазку. L медленно открывает рот и смотрит прямо на Лайта — вызывающе, но не пристыженно, пока нет. Однако Лайт заставит его стыдиться. Согнёт L пополам, сделает ему больно, удовлетворит его и трахнет именно так, как надо, сломав гладкую серую броню, которую L для себя выстроил и за которой спрятался. L явно злится, отсасывает с вызовом, вбирая Лайта в горло, а затем выпуская, позволяя члену выскользнуть до головки и снова войти. Лайт стонет, но даёт L задавать ритм не больше минуты. Хватает L за волосы на затылке и трахает в рот медленными, равномерными толчками, и L резко, всё более жадно дышит через нос. Для этого Лайт и здесь — ему сохранили жизнь именно для того, чтобы удовлетворять жажду L. Изо рта L вырываются хныкающие и, без сомнения, ужасно унизительные звуки, вибрируя вокруг члена Лайта. Лайт усмехается, потому что знает, как раз унижение L и нужно. — Ты, наверное, хочешь, чтобы я кончил тебе в рот, а? Ты почувствуешь превосходство, если подумаешь, что так быстро заставил меня кончить. И сможешь сохранить своё достоинство, даже если всё проглотишь и только сильнее от этого возбудишься. Он дёргает L за волосы, так что член мокро шлёпает его по щеке и размазывает по коже смазку. — Даже если я кончу тебе на лицо, а ты кончишь в штаны, то сможешь удержать остатки самооценки. Но я знаю, ты хочешь не этого. Ты позволил мне жить не для того, чтобы усмирить меня, а чтобы я мог усмирить тебя. L тяжело дышит, и взгляд его остекленелый, затуманенный, но всё ещё холодный и напряженный, словно L не станет покорным, если его не заставить. — Сейчас ты мне просто надоедаешь. Лайт улыбается, потому что всегда мог распознать ложь, и чем больше они находятся в компании друг друга, вечно запертые в тесном пространстве, тем лучше у него получается. Наклонившись, он тянет вверх свитер L, и тот поднимает руки, как король, раздеваемый слугой. — Конечно, ты одержим мной, — говорит Лайт. — Ты не убьёшь меня, пусть и думаешь, что я этого заслужил, — по правде, ты этого заслужил не меньше, — ведь я единственное отражение тебя. Ты боишься, но не своей привязанности. Ты не хочешь превратиться в меня. — Как будто мне когда-нибудь пойдет такая прическа. — Заткнись. Теперь моя очередь вести монолог. Ты и так разглагольствовал весь день. При разговоре с любым человеком на этой посредственной планете ты каждый раз упиваешься властью. Теперь пришло время мне упиваться властью. L явно изо всех сил старается сохранить бесстрастное выражение — его голос тихий и безэмоциональный: — Всё, что захочешь, дорогой. Лайт не набрасывается, не спешит, а медленно поднимает ступню, облачённую в носок за сорок евро, и дразняще, пренебрежительно трёт её о выпуклость в джинсах L, заставляя его сделать резкий вздох и податься вперёд. — Я знаю, ты позволишь мне сделать всё, что я захочу. И сейчас я хочу, чтобы ты снял штаны. L повинуется, и Лайт отступает, скрестив руки и наблюдая. Движения L медленные, пальцы дрожат, и он проводит ими по ногам, коленям, бёдрам, белому хлопчатобумажному белью, чуть влажному спереди, где к нему прижат твёрдый, напряжённый член. Улыбнувшись, Лайт наклоняется и тянет за пояс, и L вздыхает, задрожав. Его отчаяние совсем очевидно, как бы он ни пытался спрятаться за тонким слоем боязливого безразличия. Лайт даже не понимает, почему ему стыдно. Такое дерьмо очень распространено. Много влиятельных, высокопоставленных богачей пользуются услугами доминантов. Многие любят, когда их трахают и унижают, чтобы удушающее напряжение отступило и они смогли задышать свободно, сдаться и легко всё принять. Но L всегда ужасно трудно это принять, поэтому Лайт говорит то, что обычно его убеждает: — Как только я оттрахаю тебя на полу, ты сможешь думать намного яснее. Скорее всего, ты раскроешь дело в течение дня, — Лайт сжимает член L через белье, и L соглашается, готовый это принять. Толкается в ладонь Лайта и хрипло, возбуждённо стонет, позволив себе расслабиться. — Кира, — шепчет он. Комната словно тускнеет и дрожит. Ничто не возбуждает Лайта сильнее, чем это слово. — Да, — отвечает он, — я всё ещё здесь. — Вытянув руку, щиплет L за сосок, выкручивая его, пока L снова не начинает стонать и толкаться членом Лайту в ладонь. — Блядь. — Заткнись. Скажи мое имя, скажи мое настоящее имя или вообще ничего не говори, — он шлёпает L по лицу, но не так сильно, чтобы ранить, а лишь чтобы унизить. Лайт может надавать L пощёчин, обращаться с ним, как с вещью, с нашкодившим питомцем. И L даже не хочет с ним бороться, а отбрасывает гордость, дёргает бёдрами и выставляет напоказ твёрдый член. — Блядь, — L снова хнычет, скорее всего, просто чтобы позлить Лайта сильнее. Лайт не злится. Ненависть, которой была пронизана каждая ночная встреча и следующее после нее утро во время расследования Киры, — они ещё были прикованы друг к другу, и L даже тогда использовал превосходство как тактику запугивания и подчинение как манипуляцию, — исчезла. Сошла на нет из-за вещей, которые у него теперь есть: дорогие часы, итальянская кожа ручной работы, портфель, посуда, мир, общение. Он и L больше не заклятые враги, но всё равно заклятые-кто-то. Они не в отношениях, отношений у них несколько: юридические, денежные, сексуальные, личные. — Перевернись, — приказывает Лайт, и L подчиняется, хотя это всего лишь один аспект отношений. Ноги у него дрожат, а член напряжён. Лайт стягивает белье L с бёдер до колен, чуть сцепив ноги вместе, но не став связывать всерьёз. Обхватывает член L, который тут же толкается ему в руку, а затем резко спихивает L на пол. Оседлав икры L, Лайт шлёпает его по заднице — всего один раз, не сильно. От шлепка L дёргается всем телом, жадно хватая ртом воздух. Лайт прижимается пахом к ноге L и старается не потеряться в ощущениях, не так сразу. Собственное возбуждение отвлекает, ослабляет, и из-за условий сделки Лайт совершенно слаб. Но сейчас его ждёт триумф, последние крохи власти, удерживающие от полного безумия. Вероятно, L добавил в контракт этот пункт, чтобы они хоть как-то сохраняли разум. Если он у них ещё остался или вообще когда-то был. Лайт скользит рукой между ягодицами L, и тот дышит быстрее, тяжелее, всё громче ругается. Лайт говорит: — Кажется, я назвал тебе единственное слово, которое ты можешь произносить. L оглядывается назад через плечо. Его лицо покраснело от напряжения, взгляд затуманенный, как стекло, и L бормочет: «Кира-сама», — потому что знает, это заведёт Лайта сильнее всего на свете. Наклонившись, Лайт раздвигает бёдра L, опаляя дыханием отверстие, затем лижет. Лижет, поскольку когда он это делал в последний раз, L словно расплавился, растерял все слова, растерял всё, что делало его гигантской монограммой, от удовольствия и стыда от такого удовольствия, и совсем быстро кончил на покрывало. Он снова кончит совсем быстро, Лайт это чувствует. Он мог бы остановиться, но ему самому не хочется сдерживаться, и Лайт скользит языком внутрь, впиваясь пальцами L в бёдра. — Иисусе, — стонет L, и Лайт шлёпает его сильнее, поднимает голову и поправляет: — Не тот Бог. Когда Лайт этим не занимается, он даже не в силах ни о чём таком думать. Трудно мыслить связно, когда ты сидишь на полу с лицом между бёдрами L, наблюдая, как он задыхается, открывает рот, распахивает глаза и истекает слюнями. Сейчас он точно не способен отдать какой-нибудь приказ, вроде подать чай в крошечных фарфоровых чашках с серебряной филигранью по краям. Только кусает тонкие губы, весь извиваясь. Лайт мягко, дразняще дует внутрь, отчего L наверняка только хуже. И одновременно с этим — лучше. Лайт посасывает, увлажняет всё слюной, делает L мокрым. Не трудно сделать его достаточно мокрым, чтобы засунуть внутрь пальцы, но L поскуливает — и явно не от удовольствия, когда скулишь до криков и истертых коленей. Это боль с ноткой страха, появившаяся от беспомощности и уязвимости. L не совсем беспомощен. Безопасного слова у него нет, но одним пинком он бы запросто мог сломать Лайту нос. И L знает, что Лайт в курсе: если он сделает что-нибудь по-настоящему разрушительное, поистине жестокое, то L за сорок восемь часов может посадить его обратно на электрический стул. Иллюзия беспомощности возникла из-за того, что L изначально стащил его с этого стула, позволил Лайту жить и порой добиваться своего в мелочах. Никто L не заставлял. Он уткнулся лицом в пол и позволяет Лайту вылизывать ему задницу и трахать пальцами только потому, что сам этого хочет. Лайт проталкивает палец чуть глубже, и L напрягается, расслабляется, напрягается, расслабляется. Он всё ещё напряжён, весь раскраснелся и не двигается, даже когда Лайт отстраняется, встаёт и шатается по комнате в приспущенных брюках, пытаясь вспомнить, в какой ящик положил смазку. Найдя её, Лайт не ждёт, а заходит в свою спальню, бросив L: — Следуй за мной. Это его награда за уборку и чистку пыли, за глажку белых рубашек, за четыре часа, проведённые в споре о незадекларированном мексиканском шоколаде в британской таможне, — что L следует за ним, закатив глаза. Его член полностью встал, и L замирает перед Лайтом, явно пытаясь скрыть стыд, но не сумев. — Всё ещё нет на это времени? — спрашивает Лайт достаточно строгим голосом, чтобы его воспринимали всерьёз. — Хочешь вернуться к своему важному убийце? — Ты просто хочешь, чтобы я сказал, что ты для меня самый важный убийца, — L криво ухмыляется, но Лайт тут же подаётся вперёд и хватает его за подбородок, стирая большим пальцем ухмылку и заставляя открыть рот. Лайт чувствует, как L обводит языком подушечку пальца, затем втягивает щеки, начав его посасывать. Второй рукой Лайт шлёпает L раскрытой ладонью, совсем слабо. — Ложись на кровать, — выдыхает Лайт. L так и делает. L делает всё, что говорит ему Лайт, словно они оказались в перевёрнутой реальности и L передал ему корону. Когда всё закончится и они будут удовлетворены, то смогут вернутся к своим ролям. Но сейчас Лайт говорит L встать на колени и локти, и он подчиняется. Говорит ему раздвинуть ноги, и он подчиняется. Раскрывает пальцами его отверстие, и L, даже не дожидаясь приказа, просит: — Пожалуйста. Это чувство всегда пугает. Какой-то детский страх кончить слишком быстро, не справиться с ролью господина или кого там Лайт должен изображать. Войдя, он замирает и стискивает зубы, порадовавшись, что L его не видит, — L и так уже достаточно раз видел, как Лайт терпит крах. Впрочем, у них сделка, а по ней L должен уткнуться в покрывало и тереться о него головкой члена. Он знает, что не может к себе прикоснуться, потому что иначе Лайт удержит руки у него за спиной. На каждом толчке L скулит, и чем быстрее Лайт движется, тем громче. Так что Лайт то ускоряется, то замедляет ритм, слушая неровные всхлипы, и в конце концов просто закрывает рот L рукой, ощущая, как он дёргается, пытаясь вздохнуть. На миг Лайт почти выходит, оставляя внутри L только головку. Протянув руку, начинает дрочить ему, чувствуя, какой L мокрый, и слыша его прерывистое дыхание. — Я мог бы кончить в тебя, а затем встать и уйти, — замечает Лайт. Если бы L мог, он бы, вероятно, ответил: «Ничего страшного, у меня есть отличная пара рук», но сейчас он лишь сильнее задыхается, толкаясь Лайту в кулак и пытаясь насадиться обратно на член. Больше L ничего делать и не нужно — это ведь не разговор и даже не спектакль. Лишь движения тел, когда они так близко друг к другу, сплошной окситоцин, серотонин и фенилэтиламин. У Лайта кружится голова, ему уже совсем тяжело сдерживаться, и он снова скользит внутрь, резко вбиваясь в L. Он кончает, вцепившись рукой L в волосы и сжав челюсть. Беззвучно и опустошающе, полностью опустошенный. L скулит уже недовольно, и мгновение спустя Лайт, кое-как взяв себя в руки, выскальзывает из L и переворачивает его, чтобы они оказались друг к другу лицом. L весь раскраснелся, взгляд у него совсем пустой, без малейшей эмоции. Опустившись ниже, Лайт начинает глубоко, уверенно ему отсасывать, играя с яйцами, и L резко толкается вперёд, прикусив губу. Уже через пару минут Лайт отстраняется, и L с коротким стоном кончает себе на живот. Оба тяжело дышат, не встречаясь взглядами, но уже вскоре приходят в себя, а комната погружается в тишину. Наступает ранняя ночь, и гостиничный номер становится серым, все тени сливаются в одну. Лайт хочет тишины и покоя, хочет прижаться лбом к плечу L, но об этом в договоре речи не шло, так что Лайт садится и расправляет рукава. — Не мог бы ты набрать мне ванну и найти номер детектива-суперинтенданта из Стокгольма? — спрашивает L, когда Лайт застегивает рубашку. — Я только что вспомнил многообещающую зацепку, которой ещё ни с кем не делился. Лайт фыркает: — Не благодари. — Я ещё не раскрыл дело, не задавайся, — L неловко перегибается через кровать, всё ещё полностью обнажённый, и покусывает ноготь. — И в мыслях не было, я же такой скромник. — Конечно. Ещё пару минут назад ты был таким скромником, что потянул мне плечо, — он чуть выпрямляется, и не вставая, пытается потянуться. Закатив глаза, Лайт застёгивает ширинку. Он весь грязный, ему нужен душ и чертов выходной, но их он не получит. Разве что это. И Лайт будет брать и дальше. До поры до времени. Когда он уже в дверях, L кричит ему в спину: — О, и не забудь, ты так и не заварил кофе. Лайт и глазом не ведёт, даже не протестует. Лишь добавляет это к мысленному списку унижений, за которые L заплатит ему завтра ночью, и идёт на кухню за кофемолкой.