Потеряны, не найдены, недоступны (Тогда я заберу тебя себе)

…час моментами под кожей.

В разуме кроится собственный порядок.

События, мгновения лежат

Войною душ и беспричинных схваток.

Плотно, неприкосновенно

Накрыта тень вуалью состраданья.

И как же нам теперь ответить?

На наше

грубое

нечестное

недопонимание.

      Между ними что-то наладилось. Возможно, потому что последняя недосказанность исчезла. Чимин носил футболки. Перестал прятать забинтованные руки. Напульсники уже бы всё равно не смогли скрыть такое количество порезов — слишком много линий, слишком много шрамов. Чонгук это понимал. И каждый раз, когда тот уходил в ванную, он вставал и шел за ним. Не из-за того, что не хотел доверять, а из-за того, что не мог не бояться повторения. Чимин не отталкивал его, не выгонял, смирялся с этим молчаливым и глубоким беспокойством. Он не обещал, что больше этого не сделает, но и не доказывал обратного.              Они сблизились. Неловкость и расстояние исчезли не в тот же миг, когда ушла недосказанность. Не испарились волшебно после одного откровения. Они растворялись медленно. Почти неуловимо. Шаг за шагом. В определенных взглядах, в будничных касаниях, в непринужденном смехе. Каждый из них открывался по-своему. Не с новой стороны, а словно заново. Как если бы внутри каждого играл не старый мотив, а его ремикс. Знакомая мелодия, но с новыми аккордами.              Они гуляли. Не сразу держась за руки. Они ходили в кафе. Не сразу садясь вплотную. Они ели пирожные. Не сразу угощая друг друга. Но постепенно. Постепенно их любовь исцеляла и возвращала их чувства на положенные и изначальные места. Лечила не спеша.              Вернуться назад было невозможно. Да и нужно ли? Прошлое в своей подлинной форме запретно и опасно. Оно могло только разрушить это новое, начать бросаться кусками руин в искалеченные временем и событиями головы. Каждый из них предпочел эти каменные изваяния выкинуть подальше, отвернувшись. Надо было создать что-то новое, более крепкое, нерушимое, неприкасаемое для других.              И у них получилось.       Они были на кухне. Друг напротив друга. Вечер медленно забирал закат в свои объятья, чтобы после рассыпать на тёмном небе звезды и напомнить о наступающей ночи.              — Я так устал от этих булочек, ты бы знал, — Чимин потер глаза, сидя за столом. Очередная порция выпечки появилась у него, потому что сменщица, поглядывая на его худобу, решала за него: раз тощий, значит, бедный.              — А ты ешь побольше. Хотя бы как я, — усмехнулся Чонгук перед ним, дожёвывая уже вторую булочку с яблочным повидлом и протягивая руку за очередной новой. — Хотя, знаешь, не надо. Я в восторге от этой выпечки!              Чимин закатил глаза, усмехнулся в ответ, и тишина, уютная и лёгкая, ненадолго поселилась между ними.              — Кстати, — Чонгук откусил кусочек, незаметно нажал кнопку телефона мизинцем, чтобы посмотреть на время.              — М? — Чимин чуть приподнял бровь.              — Я хочу потусить с Юнги и его друзьями. Но на квартире. Реально, не в зале. Я знаю, что ты не хочешь, чтобы я...              — Иди, — перебил его Чимин, спокойно, без тени сомнения.              — Серьезно? — надежда вспыхнула в глазах, как огонёк спички в темноте.              — Да. Всё нормально. Мы же должны как-то учиться доверять друг другу. И... перестань за мной ходить в ванную.              Чонгук замялся. Пальцы нервно прошлись по погасшему экрану.              — Но...              — Чонгук, — голос был тихим, но твердым. — Дай мне просто поверить в себя. Что я справлюсь. Ты же когда-то уже поверил. Так вот — поверь снова.              — Не могу, — выдохнул Чонгук, будто признался в самом постыдном.              — Неприятно слышать, — он усмехнулся, но эта усмешка была горькой, с привкусом правды. — Но честно. Принимаю.              — Чимин...              — Я понял. Я пока не заслужил такого доверия.              — Нет. В смысле... Я не об этом хотел... В общем... Я... Что случилось между тобой и Хосоком? Вы ведь... всегда были лучшими друзьями.              Вопрос повис в воздухе, как неразорвавшаяся граната. Чимин отвёл взгляд. Мельком взглянул на свои бинты, что туго облегали запястья. Зажмурился. Опустил голову на стол, прижался тёплой щекой к холодной поверхности и уставился в окно, за которым стремительно вечерело.              — Не ответишь?              — Да что тут отвечать? — выдохнул он после короткой паузы. — Больше я ему не друг.              — Не друг... — Чонгук повторил эти слова, будто пробуя их на вкус. Горько. — Он сказал, что что-то не может тебе простить.              Чимин вздохнул. Тяжело. Громко.              — Да. Так и есть.       — Неужели всё настолько серьёзно? — голос Чонгука дрогнул, ему не верилось.       — Видимо, для него — да. Для меня... — он замолчал, пытаясь подобрать слова. — Я не помню всего.       — Не понял...       — Чонгук, я тоже наделал много глупостей. Как и ты. Просто немного с опозданием. После тебя.              — А, — отозвался он коротко, как будто вдруг всё понял, сложил пазл в голове. — Ну, тогда ты меня должен простить заранее.              — Что? — Чимин удивленно приподнял голову.              И тут раздался звонок в дверь. Чимин резко выпрямился, замер, взглянул на Чонгука, будто тот мог объяснить происходящее.              — Сиди здесь, — бросил Чонгук и выскользнул из кухни, захлопнув за собой дверь.              Чимин остался сидеть, не в силах пошевелиться. Сказать, что он охренел — ничего не сказать.              — Чонгук! — крикнул он, приходя в себя и вставая резко со стула.              Но когда он повернул ручку, выглянул из кухни, то замер. На полу лежал Хосок — видно, Чонгук только что толкнул его в коридор. В квартире повисла тишина, лишь звук поворачивающегося ключа напомнил о реальности.              — Говнюк, — раздался голос. Такой до боли знакомый, родной и... недосягаемый. — Нет, это же надо. Ты воскрес?              — Воскрес?.. — Чимин будто не мог понять, о чём речь.              — Ну, Чонгук пришел и сказал мне, что ты умер.              Чонгук. Пришел. Сказал. Умер.              Эти слова врезались в сознание.              Просто... что..?

      ✗✗✗

      Чимину пришло сообщение. Вибрация коротко и резко отозвалась из заднего кармана, заставляя его дернуться. Он поспешно вытащил телефон, с какой-то затаенной надеждой — и тут же скользнул взглядом по тексту.              Jungook       Чимин. Еще раз прости. Но вы должны поговорить.       Передай Хосоку мои извинения. У меня, к сожалению, нет его номера.       Оба ключа у меня. И за это тоже прости. Я к Юнги.       Хотел просто в кафе переждать,       но раз ты отпустил...              В конце торчала та самая, нелепая в этой ситуации, улыбающаяся скобочка.              — Тебе передали извинения, — спокойно, почти ровным голосом проговорил Чимин, набрав что-то в ответ, затем заставляя телефон погаснуть в пальцах, и опустил его обратно в карман. — И меня извини. За него.              Хосок медленно, с натужной осторожностью поднимался с пола, будто тяжесть слов Чимина придавила его плечи ещё сильнее.              Чимин добавил, предвосхищая немой вопрос о замке:              — И он забрал оба ключа.              — Хочешь сказать, что у тебя нет запасного? — голос Хосока дрогнул, едва слышно, но Чимин уловил это.              — Так запасной и есть у него, — выдохнул Чимин, поймав чужой взгляд и на миг опустив глаза.              — Великолепно... — Хосок застыл, его взгляд невольно соскользнул на Чимина, задержался. Перебинтованные руки. Знакомая до дрожи в пальцах деталь. Тот самый узел прошлого, который он считал развязанным. Или верил, что хотя бы не появилось новых.              Чимин узнал этот взгляд, почувствовал эту молчаливую жалость. Но сейчас он не хотел это терпеть. Не хотел открываться. Хосок потерял право ему сопереживать. Он спешно прошел мимо. Рывком открыл ящик комода, наугад выхватывая из него кофту или толстовку. Пальцы соскальзывали с ткани. Как будто любая вещь стала слишком тяжелой для рук.              Хосок всё понял. Снова. Чимин опять во всем этом увяз.              — И как давно ты это продолжаешь? Продолжаешь настолько, что твои руки замотаны почти по локоть, — голос Хосока стал жестче, почти сталью.              — Какая тебе разница? — спокойно, почти без эмоций, отозвался Чимин.              — Мне? — спросил, будто не поверил своим ушам.              — Тебе, — подтвердил он и, наконец, вытащил кофту. Подержал в руках, как чужую. И резко, с раздражением, отбросил её обратно в ящик. — Это ты ушёл. А не я.              — Это ты меня довел, — выдохнул он, не отводя взгляда. — Я хочу нормально жить. Не под таблетками и не под алкоголем.              — Ой, да ладно тебе. Это и была вся причина? — Чимин прищурился, а голос его скользнул по острию иронии, будто проверяя, выдержит ли тот, кто слушает. — А не в том, что мы целовались и буквально чуть не сожрали друг друга? Или не в том, что все это довело тебя до нервного срыва?              — Так, во-первых, — Хосок шагнул ближе, даже не снимая обуви. В нем начала закипать злость, сдерживаемая, но ощутимая. — Я не хотел пить таблетки. Во-вторых, я не хотел с тобой сосаться. В-третьих, я не хотел с тобой трахаться.              Чимин медленно опустил взгляд, не сразу решившись говорить, но в голосе его не было ни тени колебания:              — Нет, конечно. У меня, может, и проблемы с памятью. И да, меня не так давно знатно отхуярили, аж прям на совесть. Но то, что мы переспали, я бы точно запомнил. Даже в том состоянии, в каком тогда находился.              — Ложь во спасение? — Хосок склонил голову, прищурив глаза.              — Да какая ложь, Хоши, — это сорвалось по привычке, без обдумывания, как рефлекс, застрявший где-то между сердцем и горлом. — Ты вырубился. Ты вырубился тогда, когда мы дососались до твоего кислородного голодания. Я сам тебя дотащил до постели.              — Ты сейчас говоришь правду? — сжал кулаки, будто только это держало его на месте.              — Да. А нахрена мне врать? — он слегка усмехнулся, горько и почти беззвучно. — Мы всё равно уже не друзья. Как ты сам это дал понять, когда отключил свой номер в салоне связи.              — Я был уверен... Мне казалось, что я помнил, что ты...              — А ты меня не перепутал со своим... Юнги? — Чимин склонил голову набок, хмыкнув. — Может, тебе это просто приснилось?              — Господи... — Хосок провёл ладонями по лицу, с усилием, словно хотел стереть с себя все эти мысли, как неудачный черновик. — Я всё это время был уверен...       — Да и что, если бы — да? — Чимин чуть вскинул брови, на губах мелькнула горькая, усталая усмешка. — Ну, переспали бы и переспали. Как будто у тебя никогда не было этой вашей долбаной дружбы с привилегиями. Мы оба тогда уже были без отношений. Разве нет?              — Я не был согласен... — выдохнул Хосок, опуская руки, будто тяжелым грузом.              — О, ну когда ты засунул язык мне в рот — не думаю, что это звучало как чёткое «нет», — Чимин сделал шаг вперёд и резко ткнул пальцем ему в грудь, оставляя в этом жесте и упрёк, и обиду, и ту давнюю, глубоко пронзённую боль.              — Так. Стоп, — Хосок будто отдёрнул себя за шкирку, выныривая из своих собственных мыслей. — Почему я вообще всё это сейчас с тобой выясняю?              — А я не знаю, — Чимин пожал плечами, отводя взгляд в сторону, на стену, где свет падал с люстры. Сейчас он казался темнее, чем обычно. — Ты мог просто молчать. Ждать, пока Чонгук вернётся. Сам себе на этот вопрос ответь.              Тишина легла между ними вязко, словно затянула комнату серым коконом. Воздух давил. Чимин не шевелился, ждал. Ответа так и не последовало.              Он вернулся к ящику, медленно поднял кофту, скомканную и давно не глаженую, нащупал замок и начал натягивать на себя. Не для тепла. Для брони. Ему не хотелось ограждать от этого Хосока. Нет. Ему просто осточертели эти жалостливые взгляды, которые будто прожигали изнутри. Особенно от того, кто уже от него отрёкся.              — Не надевай... — голос Хосока дрогнул, почти прошептал, почти умолял.              Но Чимин надел. Медленно застегнул замок до самого подбородка, нарочито громко, так, чтобы каждый щелчок молнии звучал как выстрел. Засунул руки в карманы, выпрямился. Посмотрел. Зло. Прямо. Отчетливо в глаза напротив.              — Так ты ответил на свой вопрос? — бросил он, голосом, в котором смешались усталость и злость, будто он больше не хотел держать в себе ни грамма этой боли.              — У меня сейчас всё... всё, что я думал о тебе всё это время... перевернулось с ног на голову. Я был уверен, что ты меня... что ты воспользовался мной. Именно потому, что я почти ничего не помню. Всё складывалось в одну грёбаную картинку — ты и я, я отключаюсь... и ты...              Чимин моргнул, но взгляд остался тем же — усталым и выжженным.              — Я бы так не сделал, — просто сказал он, без оправданий и без надежды на прощение. — Да, твой язык говорил обратное, как я уже сказал. Но если бы ты не сказал «да»... я бы даже не прикоснулся к тебе. Я был не в себе, да. Был. Но не настолько, чтобы изнасиловать собственного лучшего друга.       — У меня болела задница, — последний аргумент в защиту своего представления ситуации.       Чимин моргнул, вскинул брови, и уголок губ едва заметно дёрнулся.       — А, — он хмыкнул, захлопывая ногой ящик комода. — Ты ебнулся на тумбочку, когда я тебя вёл к постели. Извини. Руки хреново держали.              — Звучит правдоподобно. Даже слишком.              — Ну так, — он развёл руками, словно говоря: выбирай сам, верить или нет. — Я даже не думал, что у тебя такая хуйня в голове крутилась всё это время. Так что, получается, у тебя был нервный срыв... из-за боли в жопе? Ты серьёзно?              — Нет, — голос дрогнул. — Из-за Юнги. Из-за того, что...              Он не договорил. Слова словно застряли в горле, и лицо его резко побледнело, как будто до него дошло что-то совсем иное. Он попятился, налетел спиной на входную дверь, замер, как вкопанный, и выдохнул сдавленно:              — Господи, блять. Прости. Господи...              Чимин наблюдал. Ему тяжело давался этот разговор. Хоть и словами он бил сильнее, чем мог бы. Он понимал: перед ним Хосок. Но всё, что он пережил. Всё, что его буквально уничтожило. Неужели он потерял единственного друга просто потому, что тот всё неправильно понял? Да даже не понял, а выдумал. Выстроил в голове то, чего не было. И не могло быть. Чимин говорил правду. Несмотря на то, что происходило тогда в его голове, разуме, который был затуманен разными веществами — ни за что не причинил боль кому-то. Себя бы быстрее сбросил с крыши, чем бы его кто-то столкнул.              И это осознание злило сильнее, чем чувство вины перед своим уже не другом.              — Чего там? Что-то вспомнил? — сжал он губы.              — Ага... — Хосок кивнул, глаза его затуманились, будто он снова жил той ночью. — Что я представлял не тебя.              — Ого. Похвально. Прошу заметить — я тоже не тебя представлял.              — Точно, — Хосок кивнул, как будто пытаясь утвердить сам себя в этой мысли.       — Точно что? — переспросил Чимин, склонив голову набок, чуть мягче, но всё ещё настороженно.       — Это действительно был ёбаный сон, — выдохнул Хосок, и буквально скатился по двери вниз, сжавшись, оседая на грязный коврик, как если бы земля забирала у него остатки сил.              — Оу... — произнёс он глухо. И, выдержав паузу, добавил: — Это, — он поднял руки, спрятанные в рукавах. — Просто всё дошло до пиздеца, когда я понял, что тоже виноват в том, что с тобой произошло. Знаешь. У меня просто никого не осталось.              Хосок поднял взгляд. Глаза у него были красные, но он не плакал. Только смотрел. Понимая. Принимая.              — И я, — еле слышно. — И у меня.       Комната погрузилась в молчание, в котором даже стены, казалось, затаили дыхание.              Через полчаса они сидели на диване. Пили чай и не пытались разговаривать. Пока что. Последнее, что сделал Чимин, — предложил чай. На этом всё и остановилось. Замедлилось. Растянулось, как жвачка, которую долго мусолили во рту. Чонгук слишком умело обманул обоих, будто знал, что им будет достаточно разговора, чтобы всё расставить по полочкам. Будто понимал их непонимание друг друга больше, чем самого себя.              Они разобрались. Но осадок осел глубоко внутри на органах. Где-то там, внутри, как горький настой, который нельзя выплюнуть. Хосок крутил в руках кружку, пальцы почти не чувствовали тепла. Он думал о том, как всё разрушилось. Как они сами, своими руками, разломали то, что годами склеивали смехом, доверием, поддержкой. И он понимал: последний гвоздь забил он сам. В тот момент, когда выбрал уйти. Когда притворился, что ничего не было. А ведь надо было просто поговорить. Просто спросить. Просто... быть рядом.              Но он выбрал исчезнуть. Стереть себя с фотографии чужой жизни.              И тем самым предал. Не только себя. Но и Чимина. Того самого, которому поклялся когда-то быть рядом ещё с самого начала их дружбы. Что бы ни случилось, они — опора друг для друга.              Но тогда Хосок думал, что Чимин — больше не тот, кому он мог доверять. Он действительно, до боли, до тупого звона в висках, верил, что тот мог с ним... поступить так. В здравом уме и рассудке он бы не поверил. Никогда. Но тогда... он поверил. И сейчас, когда всё встало на места, когда пазлы сложились, стало только горько. Не на языке, не во рту. Гораздо глубже. Где-то под кадыком.              — Прости, что ушёл, — Хосок сказал это тихо, не глядя, грея ладони о кружку.              — Прости, что дал тебе таблетки, — обронил в ответ Чимин. Его голос уже звучал не осуждающе, не укоряюще, не со злостью, просто... по-человечески.              — Я сам их взял, — правда сдавила грудь.              Тишина. Они оба сделали глоток почти остывшего чая. У Хосока — без сахара, крепкий, чуть терпкий, пакетик всё ещё болтался в кружке, словно зацепившись за край в последней попытке не раствориться. У Чимина — две ложки сахара, он вытащил пакетик через пару минут после того, как налил кипяток.              Они такие разные, но идеально гармонирующие. Там, где у одного дыра, у другого всё на месте. Как две детали разного конструктора, которые не должны соединяться, но дополняют друг друга. Совсем не инь и ян. Нет. Скорее... копьё и меч. Разные функции, но одна цель.              — И что теперь? — Чимин поставил кружку на пол, залез с ногами на диван, притягивая их к себе и обхватывая, словно пытался согреть не тело, а сердце.              — Ну... Наверное... попробовать дружить? — Хосок пожал плечами, чуть усмехнувшись. Неловко. По-детски.              — Наверное.              — Или... — он уселся поудобнее, оперся спиной о подлокотник. — Пойдём скинемся с моста. Двойной суицид — моя мечта. Давай сразу запланируем поминки, чтобы не париться в последний момент.              Шутка вылетела как спасательный круг, обволакивая их обеих и давая хоть пару глотков воздуха в этой удушающей тишине. Чёрный юмор — старый, верный друг в безнадёге. Он медленно сдувал первый слой осадка с их разрыва.              Чимин хмыкнул. Лёгкая усмешка разогнала напряжение, плечи расслабились.              — Знаешь, а ты симпатичный. Может быть, я...              — Чимин! — Хосок вскинул брови, сделав вид, что ужаснулся, хотя улыбка уже предательски тянула уголки губ.              — Ну ты же шутишь! Я тоже шучу! — отмахнулся Чимин, фыркнув.              Они засмеялись. Как прежде. Так, как Чимин думал, что они больше никогда не будут смеяться. По крайней мере… Вместе.