Потеряны, не найдены, недоступны (Тогда я заберу тебя себе)

Горела пленка на экране,

Рассыпалась в лёгких пеплом. И прятал прах он же в кармане,

Обжигая пальцы смехом.

      Голова немного болела. Чонгук зажмурился, перевернулся с бока на спину и распластался на кровати. Он окинул взглядом совершенно незнакомый потолок с лёгкой растерянностью и вздернул одну бровь, о чём сразу пожалел. Незамысловатое движение отозвалось вспышкой в черепе.              Веки прикрыл. Постарался расслабиться. Сейчас любая лишняя эмоция, любое необдуманное движение могли навредить и без того уставшему организму.              Надо отдыхать.              Чонгук тихо дышал. И, несмотря на беспокойство от того, что он был не дома, снова уснул. Потому что хоть комната и не была ему знакомой, но в каждом её уголке таился кусочек уюта, словно кто-то заботливо расставил детали для чужого покоя. Даже сама кровать стояла не посередине, как у них с Чимином в квартире, а вплотную к стене. Конечно, для двоих это было бы не так удобно, но в этом уединении было что-то трогательное.              Перед тем как уснуть, он успел коротко взглянуть наверх, заметил невключённую гирлянду шариками, какие-то стикеры разных цветов, полароидные фото, на которых мелькали знакомые лица, и небольшой плакат, примерно формата А4. Чуть дальше кровати было окно, плотно зашторенное. Через тёмно-фиолетовую ткань было видно, что утро точно наступило.              Чонгук проснулся окончательно от того, что матрас под ним немного дернулся. Он медленно перевернулся на левый бок, промаргиваясь и упираясь в спину человека рядом.              — О, хён, доброе утро, — пробормотал он, едва раскрыв глаза, но, конечно, сразу узнал Хосока.              Хосок чуть закусил губу, собрался с мыслями, прикрыл глаза, нащупывая внутри себя нужные слова через искренность в самых тёплых воспоминаниях, которые у него были, и повернулся.              — Привет, пьяница, что ж ты вчера... Тебе же нельзя, — он говорил это негромко, почти ласково.              — Да, блин, — Чонгук ладонью начал растирать лоб. — Я вообще не понимаю, как я не посмотрел на процент. Просто вообще... Юнги дал, я не стал проверять.              — А. Юнги, — Хосок не смог сдержать кривую, злую усмешку. Сейчас ему казалось, что всё могло быть подстроено. Что это был план. Только какой и для чего?              — Всё нормально? — Чонгук заметил этот взгляд. Какой-то задумчивый, но на дне — тонкая неприязнь.              — Да-да, — Хосок тут же перестроился. — В общем, побудь пока что у меня. Чимин подменился и поехал на смену. Его вчера ночью ещё попросили. Поэтому мы решили, чтобы, на всякий случай, с тобой ничего не случилось, то ты у меня побудешь. Вот, как раз проверяю, в порядке ли ты, — Хосок непринуждённо улыбнулся, его глаза, однако, оставались внимательными.       Лёгкий кивок. Чонгук добавил:              — О, да, это хорошее решение. Но ты мог бы обезболивающее дать? Оно у меня в кармане куртки. На всякий случай.              Хосок кивнул, вставая и на ходу говоря:              — Так я тебе приготовил похмельный суп. Он тут на столе, — указал на него пальцем. — И ещё еда есть в холодильнике, — палец был уже направлен в правый угол, когда он подошёл к двери.              Чонгук удивился.              Холодильник в комнате? Какое-то странное решение.              Тот закусил губу изнутри. Он сразу считал это недоумение.              — Да. Я не один живу тут. У меня есть сосед. Он редко приходит. Сегодня его не должно быть. Надеюсь, — короткий выдох. — Конечно, общая кухня есть. И всё такое. Но я бы не советовал. Тут и микроволновка, и чайник. Знаю, непривычно...              Чонгук аккуратно сел на кровати:              — Эй, да всё нормально. Я жил в условиях и похуже. Только ванную и туалет покажи. Остальное я разберусь, — он сделал паузу и тут до него дошло. По поведению, по рассказу, что и где находится. — А ты куда-то собираешься?              — А, да. Надо съездить в магазин и по делам. Но я вернусь, — голос был обычным, но лицо, которое он прятал, выражало злость. Челюсть после слов напряглась, губы побледнели, внутри клокотал тугой огонь, цепляясь своими концами шеи.              Он вспомнил Чимина.              Повернул ручку двери. Вышел. Дошёл до куртки Чонгука. Взял её. Решил отнести в комнату — повесил на руку. Достал заранее таблетки. Сжал. Взял на кухне бутылку с водой из общего высокого холодильника. Она немного холодила ладонь.              Он запечатал своё пламя в стальной куб. Оно ничего не решило бы. Только сожгло бы остатки его самообладания.              Достиг двери комнаты. Выпрямился. Закрыл глаза. Посчитал до десяти прежде, чем войти. Бодро. Легко. Расслабив лицевые мышцы.              Ручка. Шаг. Вдох.              — Так, ну, всё, вот, таблетки, — он передал блистер вместе с водой. — Если что, сразу звони, — он имитировал трубку возле уха.              — Спасибо, хё-ён, — Чонгук сразу бросил таблетку в рот, открутив быстро крышку и запивая небольшую горечь, которая с жидкостью уходила дальше вкусовых рецепторов. Он откинулся на мягкую подушку.              — Скоро буду. Отдыхай, — Хосок тихо закрыл за собой дверь, прошёл в коридор, сел на обувницу, уперев локти в колени, и обхватил голову руками.              Предстоял очень. Очень сложный разговор, которого он вовсе и не планировал, но избежать его уже было невозможно.

✗✗✗

      Внутри того стального куба был уже не маленький костёр, а разгорался самый настоящий всепоглощающий пожар. Он нагревал металлические стенки и жаром отдавался во всём организме. Злость отражалась в каждом движении, мимике, дрожащих от переизбытка негативных эмоций пальцах.              Хосоку казалось, что стоило только Юнги появиться в его поле зрения — разорвет его на куски. Сколько жизней можно ломать до полной злокачественности? Неужели кто-то может думать, что ему все будет дозволено? Невыносимо. Так нельзя жить. Так нельзя. Люди — это не грязь под ногами. Пусть даже они твои враги. Самые настоящие. Нельзя так просто распоряжаться чужими душами, наносить травмы телу и психике. И, даже если ему пришлось принять эту сторону, когда он боялся остаться один, — теперь этот страх ушёл безвозвратно.              Пожар поглотил своими всполохами любую любовь, любое понимание, любое проявление чего-то большего от Юнги, чем грубость.              — А можно было ещё раньше назначить встречу... — он задал вопрос, подходя к столику и тут же встретился со знакомой, но неожиданной фигурой. — Стоп. Где Чонгук?              — Сядь, — грубо, отстранённо, с нажимом сказал Хосок.              Юнги даже не успел осознать, что произошло. Просто медленно опустился на диванчик напротив, как птица, раненая ветром.              Это было кафе, которое открывалось рано утром и уже пахло свежеприготовленными завтраками. На потолке висели зелёно-жёлтые флажки. На широких подоконниках лежали подушки и небольшие фигурки оригами. Стол посередине и два диванчика пастельно-оливкового цвета делали обстановку почти домашней, но воздух был натянут до предела.              Хосок отправил сообщение со своего нового номера. Соврал, что он Чонгук и пишет с другой сим-карты, и что у него что-то случилось и нужна помощь. Адрес, возможно, действительно показался странным. Но без проблем Юнги поверил, когда ему писали от имени друга.              — Итак, — Хосок посмотрел на Юнги, который проверял телефон, пытаясь сопоставить пазл. Его тёмно-зелёное худи подходило немного по гамме к обивке дивана, а браслет, надетый поверх правого рукава, вызвал жжение в горле. Молчать он больше не собирался. — Ты... Не знаю, насколько надо быть конченным ублюдком, чтобы портить жизнь всем окружающим тебя людям. Несмотря на то, что они тебя любят, некоторые даже боготворят, но ты не способен остановиться, да? Они для тебя лишь расходный материал? — Хосок сжал кулак, сдерживая порыв ударить в стол.              А куб внутри пошел трещинами, хрустя металлом.              Юнги отложил телефон:              — За языком следи, — холодным взглядом и грубым тоном он пытался сбить эту спесь огненную. Но это было невозможно.              — Я, знаешь, я — следил, — Хосок встретил взгляд стойко, сжигая этот вечный холод в пыль. — Я молчал, когда ты пользовался мной. Молчал, когда мне пришлось проверяться в больнице из-за секса с тобой. Молчал после того, как ты разрушил жизнь Чонгука, а потом и Чимина. Молчал, когда ваши отношения вроде наладились. Я молчал... Но сейчас, когда Чимин в больнице... Нет уж, прости, Юнги, я больше не собираюсь фильтровать свою речь! — он привстал, и удар всё-таки пришёлся в стол. Глухой, заставлявший немногочисленных людей перевести на них внимание.              — Так. Стоп, — Юнги просто не мог сейчас как-то защищаться от этого. Головная боль и непонимание вообще всего сказанного, давили. Он схватился за голову. Потёр виски.              — Какое нахуй «стоп»? — Хосок привстал, наклонился, прошептал злобно. Люди вокруг скрестили взгляды.              — Такое, — Юнги толкнул Хосока в грудь, но слегка, чтобы тот просто сел на место. — Я вообще не понимаю, о чем ты говоришь.              — Решил прикинуться придурком? О, прекрасно, Юнги. Хотя, что это я вру себе, я привык, что ты, в принципе, можешь выкинуть что угодно. Удобно, да? Когда твой проститут готов на все, лишь бы ты остался рядом, — Хосок рассмеялся истерично. В его словах резонировало раннее доверие, вырванное когтями предательства.              — Хосок, — Юнги тонко издал укоризненное: — с чего ты решил, что ты проститут?              — А, прости, негоже с такими водиться главе банды, да? Элитная шлюха, так лучше звучит?              Вся эта ситуация Юнги была лишь частично доступна. Все слова, которые на него обвалилась кубарем, не могли никак выстроиться в сознании четкостью. Для него это выглядело, как переваренная каша, съеденная, а потом выблеванная обратно.              — Ты меня, прости, конечно, Хосок. Я знаю, что сейчас должен был бы тебе что-то выложить. Судя по твоему напору. Но, честно, я искренне... Искренне нихуя не понимаю. Вообще.              Куб треснул сильнее, огненные красно-желтые кончики пламени ощутимо пронзили грудь.              — Да ты совсем омразел. Приди в себя, — Хосок встал, одной рукой упёрся в стол, другой размахнулся, чтобы влепить пощёчину.              Но руку его резко перехватили за запястье.              — Только попробуй, я сломаю тебе её, — прошипел Юнги.              Куб окончательно развалился на искрящееся пламя, рассыпаясь едким металлом на органы, хрип сорвался с губ. Он вырвал руку и залепил Юнги по щеке так, что лицо противника резко повернулось в сторону.              — И что теперь? Будешь душить меня, как Чимина? Так ты это решаешь, я правильно понял?              Щека горела. Юнги стиснул зубы.              — Да какого, блять, ЧИМИНА?!

✗✗✗

      Их попросили выйти из заведения. Настойчиво, без права на выбор. Утро уже гуляло по улице, нежно согревая лучами прохожих. Две напряжённые фигуры вынырнули на свет улицы. До их сердец не доходил ни один луч. Вокруг них сгустилась тьма. Напряжение росло с каждой секундой. Они не знали, куда шли.       В этот момент казалось, что между ними не осталось ничего. Они стали абсолютно чужими друг другу. У Хосока — ненависть, боль, предательство, беспокойство за близких ему людей, к которым Юнги, казалось, больше не имел никакого отношения. У Юнги — злость, непонимание, отрицание и боль. Последнее отзывалось в его груди, пульсировало красным на коже щеки.              Юнги едва сдерживал порыв ответить на нарушение своей физической безопасности. И его бы ничего не остановило, если бы он не знал, что это не драка. Это не кулаки и стесанные костяшки. А выяснение более глубоких отношений. Точнее, отношений, которые когда-то были больше, чем просто словесная перепалка.              Проститут, секс, пользоваться — это было всё о Хосоке. Разрушил жизнь — Чонгук. Больница, душить — Чимин. Портить жизнь.              — Не способен остановиться, — прошептал Юнги себе под нос, заметив в тени аллеи скамейку под раскидистым деревом.              Никто из них даже не заметил, как они оказались в парке. Люди гуляли, общались, кто-то бегал, кто-то гладил собаку, а кто-то валялся на газоне, читая книгу.              Хосок сел на деревянную скамейку. Молча. Он смотрел на листья деревьев, следил за тем, как солнце играло сквозь ветви, как будто весь мир вокруг жил в каком-то другом измерении — там, где не было боли.              Юнги сел рядом. Сохраняя полметра дистанции.              — Не хочешь ничего сказать? — раскалённый стальной песок был везде: в голосе, во взгляде, в напряжении губ и сжатых кулаков. Казалось, схвати он сейчас Юнги, то точно бы заживо его расплавил.              — Если бы я ещё знал, что мне на всё это ответить. Было бы очень здорово, — зажмурился, медленно открыл глаза. — Ладно. Начнём опять с того же, с чего начали, — Юнги с трудом сохранял спокойствие, он скользнул взглядом по влажной от росы траве. — Итак. С чего ты решил, что ты проститут? И... какая больница? Я что-то сделал с тобой? Если да, то какого хуя ты всё это время молчал?              — А ты не знаешь? — голос Хосока прозвучал холодно.              — Я не знаю, — прозвучало это так искренне, что на миг между ними будто дрогнул воздух.              Хосок поперхнулся собственной слюной, в его глазах мелькнуло разочарование:              — Ну, думаю, что тебе абсолютно плевать на это. Но ты зачем-то делаешь вид, что нет. Что-то я не заметил ни одного намёка на заботу, когда ты втрахивал меня в стену, а потом просто сваливал неизвестно куда.              — Ну. Да, возможно, я был не очень порядочен в этом плане. Мне все эти розовые сопли недоступны, — Юнги с трудом выдавил это, будто защищаясь от самого себя.              — А, так это — сопли. Хотя бы поинтересоваться после секса, хорошо ли всё? Вызвать тебе такси? Отвезти? Тебе никогда это не приходило в голову?              — Не приходило. И мне казалось, что тебе всё нравилось, — Юнги бросил взгляд в сторону, в голосе его промелькнула то ли горечь, то ли обида, которую он сам не хотел признавать.              — Я притворялся, — его губы еле шевельнулись, но глаза говорили громче слов.              — Ого. Вот это новость. Самый искренний человек, который мне встречался, умеет лгать не только словами, но и телом. Тебе надо бы в порно-индустрию — там это ценится, — усмехнулся Юнги, но в этой усмешке не было ни капли веселья.              — Да пошёл ты! — Хосок отвернул голову в сторону. Ему хотелось сбежать отсюда, выбросить из памяти всё это — но в груди давила тяжесть. — Я не за этим пришёл.              — О, ну порази меня ещё больше, — в голосе рядом было нечто между скукой и отчаянием. Как будто он ожидал ещё одной неожиданности заранее.              — Почему ты дал Чонгуку алкоголь? И объясни, почему ты душил Чимина? — выпалил Хосок, и впервые в его голосе звучала не злость, а подлинное беспокойство. Волновал его не он сам — волновал пьяный Чонгук и Чимин с гематомой вокруг шеи.              — Да не давал я Чонгуку ничего намеренно! Это вышло случайно! И кого я душил? Я в душе не ебу, кто такой Чимин!              — В смысле? — Хосок искал обман во взгляде напротив.              — В коромысле.              — Чимин — парень Чонгука.              — Ёнсо — парень Чонгука. Вот, что ты хотел сказать, да? А ты, оказывается, даже имя запомнить не смог. Защитник хренов, — с издёвкой бросил Юнги.              Хосок достал телефон. Он не перекидывал фото со старого телефона, поэтому открыл соцсети и пролистал архив. Нашёл переписку, затем фото, где Чимин стоял в полный рост. Протянул.              И в этот момент у Юнги взгляд стал настолько пустым, диким, непонимающим, насколько это вообще было возможно.              — Полле?! Пак... Чимин?! — он выдохнул, а в его голосе зазвенели осколки ужаса.