Потеряны, не найдены, недоступны (Тогда я заберу тебя себе)

…ритм.

      В один из вечеров Чимин всё-таки рассказал Чонгуку о Хосоке. Коротко, без подробностей, словно нужно было просто обозначить правду. В паузах звенела тишина. Будто за каждым словом стояло ещё десять несказанных. Голос отдавал пустотой. Казалось, что должно было быть продолжение, но тот остановился. Чонгуку подумал: не договорил.              Он колебался несколько секунд, но всё-таки задал вопрос:              — А Юнги?              Чимин напрягся. Плечи стали жёстче, взгляд ушёл в сторону.              — Я устал, — сказал он коротко, будто отрезал, и сразу замкнулся.              Не про тело. Это звучало глухо и окончательно, как удар по двери, которую тут же захлопнули. Разговор оборвался. И Чонгук понял: там стена. Там — то, к чему он пока не имел доступа.              Следующие три дня после этого будто растворились. Чонгук не спрашивал. Он готовил завтраки, смотрел на Чимина мельком, как будто впервые, заново. Тот же иногда улыбался, но почти не говорил.              Смены выматывали его.       Он приходил, снимал куртку и падал на кровать рядом. Иногда в одежде. Иногда — не вплотную, но близко. И каждый раз, когда Чонгук пытался начать разговор, ответ был один и тот же: «я устал». Слишком часто в последнее время, с тех пор как они снова пытались всё наладить. Эти слова ложились не объяснением, а замком из титана.              Чонгук работал из дома. Кофе, ноутбук, музыка в наушниках. Он не знал, как правильно. Но чувствовал, не давить. Просто быть.              Юнги позвонил. Вечером, когда Чимин был в ванной.              — Как он? — голос был хриплым.       — Не знаю, — честно ответил Чонгук. — Сейчас вообще не хочу ни с кем говорить.       Тот не стал настаивать. Просто повесил трубку.              Хосок написал Чимину коротко в тот же день:       Как ты?              Через двадцать минут он смог ответить:       Прости за все. Я в порядке.              Телефон тут же потух. В воздухе, будто бетон.              На четвёртый день совпали выходные. Они устроились на диване с попкорном, посмотрели старый глупый фильм, перекинулись подушками, чуть не снесли телевизор. Чимин смеялся так, будто впервые за вечность. И хоть смех и звучал звонко, но за ним угадывалось что-то усталое, словно сердце выдавало радость из последних сил. Он смотрел на Чонгука, и в груди таяло что-то тяжёлое.              — Ты правда принял это всё, — выдохнул он вдруг.              — Принял. Потому что люблю, — ответил Чонгук. И не отвёл взгляда.       Они заговорили. Камера словно выключилась на мгновение, скрыв от зрителя их реплики. Но именно к этим словам всё ещё вернётся история.       Потому что они вновь поговорили только о Хосоке. Не о Юнги.              На следующем выходном они проснулись позже обычного. Ели на кухне, не торопясь. Солнце лилось в окно. Они снова смеялись. И когда Чимин подошёл, чтобы забрать кружку, он вдруг наклонился и поцеловал Чонгука в губы.              Тихо. Осторожно.              — Спасибо, что не спрашиваешь, — прошептал он.              — Спасибо, что не купил билеты заграницу, — так же тихо ответил Чонгук, чуть смеясь.              После они легли рядом в спальне на кровать. Смотрели в потолок. Потом обнялись. Пальцы на спине, дыхание в шею. Ласки — без страсти, только тепло. Им этого было достаточно. Никаких обещаний. Только факт: они — рядом.              Тишина тянулась, и вдруг Чимин заговорил сам, не дожидаясь вопросов:              — Знаешь… с Юнги всё было иначе. Я тогда позволил себе слишком много. Снял с себя слой, который всегда держал меня на плаву. И отпустил себя полностью. Но именно это оказалось самым страшным.              Он на миг замолчал, но потом всё же продолжил:              — Помнишь… ту ночь с тобой? Когда ты спросил, помню ли я слово «стоп»?              Чонгук кивнул.              — Я тогда сказал в итоге: «не готов». Это было правдой. Я не готов снова позволить себе быть таким без защиты. Потому что я понял: если броня исчезнет, я не знаю, что останется.              Он отвернулся, словно боялся, что в глазах Чонгука увидит непонимание или жалость. Но там не было ни осуждения, ни давления. Только тёплая, тихая близость.              — Я, правда, благодарен, что ты — не требуешь большего, — выдохнул он.              Чонгук смотрел на него долго, потом только улыбнулся краем губ и коснулся пальцами его плеча, как будто обещая: большего и не будет, пока он сам не захочет.              Телефон неожиданно завибрировал под подушкой Чимина.              Он достал его и посмотрел на экран, не двигаясь. Юнги. Имя будто обожгло взгляд, и в груди что-то качнулось, но он не позволил этому вырваться наружу. Потом нажал беззвучный режим. Положил рядом, но экраном вниз.              — Не сейчас, — сказал он вслух. Тихо. Но уверенно.              И это движение, как глухой щелчок, как будто он поставил стену между собой и прошлым. В этом «не сейчас» сквозило «никогда». Необратимо. Больно. Спрятанное за любовью к Чонгуку.

✗✗✗

      На следующий день всё выглядело привычным. Завтрак. Солнце в окне. Пара шуток, и Чимин снова улыбался. Легко, по-старому. Но Чонгук видел: улыбка держалась слишком ровно, как будто он сам её удерживал. Прежний, но нет.              Когда они оказались вдвоём, тишина повисла между кружками с кофе. Чонгук положил ложку, вздохнул.              — Я думал… про то, что ты сказал вчера, — голос его был осторожным, будто он ступал по хрупкому льду.              Чимин сразу напрягся. Лопатки будто упёрлись в спинку стула.              — Я сказал всё. Больше нечего обсуждать.              — Я не хочу вытягивать, — Чонгук поднял ладони, показывая, что не давит. — Но я видел, как ты отстранился. Тогда. Когда я был ближе.              Чимин резко отвёл взгляд.              — Это ничего не значит. Я просто… устал.              Чонгук уловил эту паузу. Снова «я устал». Эти слова стали не оправданием, а тяжёлым щитом, которым Чимин закрывался от него и от себя. Но он хотел попытаться.              — Для меня значит, — мягко ответил он. — Потому что я хочу понять, где тебе больно.              Он замялся, но добавил почти шёпотом:              — Ты ведь тогда… с Юнги… смог собрать себя обратно? Верно?              Чимин замер. Его пальцы сжались сильнее. Но ответа не последовало. Ни «да», ни «нет». Только тишина и броня, ставшая ещё плотнее.              — Я не собираюсь это обсуждать, — тихо, но резко. — Ты уже знаешь больше, чем должен.              Повисла пауза. Чонгук смотрел на него долго, но не спорил. Только кивнул.              — Хорошо. Тогда просто знай: я рядом. Даже если ты думаешь, что я не пойму.              Чимин молчал. Улыбки не осталось. Только стена — прежняя, но выше и тяжелее, чем когда-либо.              И всё же Чонгук зацепился именно за эти слова — «я устал». Они звучали каждый раз, когда Чимин пытался закрыться. И каждый раз, как эхо, в них слышался кто-то ещё. Слишком явная тень Юнги, которую Чонгук пока не умел назвать, но чувствовал кожей.

✗✗✗

      Хосок стоял у раковины, держал стакан и пил воду. Глаза красные, спал плохо.       Последнюю неделю они пытались держаться ровно. Быть друзьями хотя бы внешне. Разговаривали спокойно, готовили друг для друга, редко, но переписывались, и даже делились новостями, но всегда оставляли между собой расстояние. Не подходили слишком близко, не прикасались, не задерживали взгляда дольше, чем нужно. Дружба без тепла, дружба с условием: не трогать лишнего.              Но всё равно между ними жила тревога. Вопросы, которые оба боялись задать: где Чимин, где Чонгук, почему они молчат. Телефон оставался немым, и это молчание превращалось в стену. Юнги винил себя, Хосок винил Юнги. И оба знали — виноваты оба. Хотели бы помочь друг другу, но не могли: Хосок боялся, что потерял Чимина и Чонгука, а Юнги, что потерял всех сразу.              Воздух был пропитан высоким уровнем беспокойства, которое рвалось наружу при любом слове. Юнги зашёл, сел на стул, посмотрел на его спину.              — Он не напишет. Ни он, ни Чонгук. Всё, чего ты боялся, уже случилось, — его голос прозвучал резко, но в нём не было злости. Это была усталость и страх. Он говорил, как человек, который сам себе повторяет приговор, чтобы перестать ждать. Юнги уткнулся взглядом в экран телефона, но видел только собственное отражение — слишком чёткое, чтобы скрыться.              — Я не спрашивал твоё мнение, — Хосок хмыкнул, не поднимая взгляда. Он поставил с громким стуком стакан, развернулся и опёрся спиной о столешницу.              — Ты и тогда не спрашивал. Ни у меня, ни у него. Делал вид, что не видишь, что между вами что-то есть, — вырвалось у Юнги.              — А ты всё видел? Всё знал? Тебе просто нужно было убедиться, что я... что я всё ещё с тобой. Вот и устроил шоу.              — Потому что я хотя бы что-то делал. А ты просто сидел и ждал, что тебе выберут роль. Любовника. Друга. Спасателя. Актёра второго плана.              — А ты просто использовал нас! Меня. Его. Ты сам не знаешь, кого хочешь. Любишь — не любишь. Тебе лишь бы не быть одному.              — Я уже один.              Тишина. Холодная, как улица ночью. Она упала между ними громадной плитой. И расстояние, которое не менялось, вдруг стало непереносимым. Они сидели в одной кухне, но были чужими. Чимин и Чонгук исчезли. А они — оставались здесь, в пустоте, где никто не знал, что будет дальше.              Хосок сжал челюсти. Жилка на виске вздрогнула. Пальцы затряслись. Юнги опустил глаза. Оба дышали тяжело, как после драки, будто глотая воздух через осколки.              — Мне нужен воздух, — бросил Хосок, сам не зная зачем.              Он взял ключ от домофона, ушёл, не хлопая дверью. Просто исчез. В коридоре шаги стихли, и кухня стала ещё тише, чем прежде. Юнги остался один. И впервые за долгое время не злился, не обвинял, только опустил голову на руки. Всё внутри твердило: «это конец». Он понимал, может, это лишь его взгляд. Но для него это ощущалось как окончательная черта.              Он поставил последнюю точку в себе.              Yoongi       Я не знаю, где вы живёте. Но я больше не могу. Я правда пытался. Врал себе, что всё наладится. Но нет. Я уезжаю. Навсегда.       Если ты считаешь, что я достоин хотя бы прощания — встреть меня. В парке. Скину гео. В час. Я не напишу ещё раз.

✗✗✗

      Чонгук сидел за столом в спальне, слегка сгорбившись, уткнувшись в экран. Глаза пробегали по строкам текста, но взгляд всё чаще терял фокус. Он читал или делал вид, что читает. Пальцы касались клавиш, но не нажимали. Только вздох вырвался — тихий, долгий, с каким-то скрипом внутри. Не злой. Усталый. Опустошённый.              С коридора донёсся мягкий шелест ткани. Чимин застёгивал куртку, собираясь на смену. Он проверял карманы, накидывал шарф, поправлял капюшон. Всё автоматически, по памяти.              Чонгук поднялся. Постоял секунду, будто взвешивал: стоит или нет. Потом прошёл к Чимину.              — Юнги написал, — сказал он, не глядя прямо, а пальцы нервно сжались у бедра. — Хочет попрощаться. Говорит, уезжает.              Чимин замер. Не выдался телом, но внутри что-то дёрнулось. Плечи стали чуть жёстче, дыхание короче.              — И ты хочешь идти? — голос был ровный, почти без эмоций. Почти.              Чонгук кивнул медленно.              — Я не знаю. Но думаю, стоит. Просто… закрыть дверь. Или… не закрывать. Зависит от него.              Повисла тишина. За окном уличные звуки: проезжающие машины, лай собаки, отдалённые голоса.              — Я с тобой не пойду, — сказал Чимин. Отрешённо. Чётко. И чуть тише, чем обычно.              Лицо Чонгука оставалось мягким, спокойным. Даже тёплым. Он посмотрел на него:              — Я и не просил. Просто я всё ещё его… друг, — ответил он, добавляя. — Наверное, — Без обиды. Без ожидания. Как факт.              — Я понимаю, — Чимин отозвался еле слышно.              — И я тебя, — нежно, с заботой сказал он.              Чонгук подошел.              Чимин обнял. Поцеловал в висок. И вышел на улицу. Куртка должна была просто сохранить тепло. Но вдруг стало невыносимо жарко.              А Чонгук вернулся к работе. Ещё было время.

✗✗✗

      Парк. Юнги стоял на ветру в тёмно-синей футболке, расправив плечи, будто сопротивляясь холоду, пробиравшему до костей, пальцы прятал в карманах джинс. Деревья вокруг шумели сухо, как будто поддакивали его усталости. В глазах — бессонные ночи, но и упрямая решимость. Чонгук подошёл быстро. Ровно в час. Глаза прищурены. Сразу в лицо:              — Хочешь попрощаться? Серьёзно? Вот так просто? Не сработало, и ты решил сбежать?              — Я просто хотел… — голос дрогнул, но он тут же сделал его ровнее.              — Ты просто использовал Хосока как прикрытие. Просто молчал, когда нужно было говорить. Просто врал, когда мы пытались тебе доверять. Ты, чёрт возьми, взрослый человек или кто?!              — Я не… — интонация стала ниже.              — А Юра? Ты вообще в курсе, как она? Что с твоим будущим ребёнком, а? Или ты заигрался в чувства и забыл, что у тебя есть жизнь за пределами этой каши?!              — Я не забыл… — он говорил неуверенно, почти оправдываясь.              — Ну и что ты сделал, а? Хоть что-то?              — Я каждый месяц отправляю деньги. Она живёт в моей квартире. Исо сам решил, что будет с ней. Они так решили. С Юра. Исо давно её любил, просто… В общем, я не забыл. Но… меня всё равно там нет, — слова слетали тише, чем он хотел, будто признание выдавливало изнутри.              Пауза. Ветер взвизгнул между деревьев, гулко ударился о скамейку, словно хотел вмешаться в разговор. Чонгук всё ещё был напряжён, но дыхание постепенно выравнивалось. Он не ушёл. Смотрел на Юнги пристально.              — Ты начал меняться. Ты начал говорить. Почему ты всё это перечеркнул одним идиотским поступком? А теперь опять по газам?              — Потому что вы все перестали со мной разговаривать. Чимин. Ты. Хосок немного разве. И я понял, что… если так дальше пойдёт, никого не останется.              — Так ты никуда не уезжаешь?              — Нет. Я соврал. Хотел просто… чтобы ты пришёл. Хоть кто-то.              Тишина опустилась внезапно, как плотное одеяло. Ветер подхватил эти слова и разнёс, словно хотел обнажить их слабость. Плечи Юнги дрогнули. На секунду он выглядел так, будто готов упасть прямо сейчас.               Чонгук тяжело вздохнул, расслабив напряжённые мышцы. Посмотрел куда-то в сторону, как будто искал в ветках деревьев ответ, потом снова на Юнги.              — Как минимум, ты нужен Юра. Ты нужен своему ребёнку. Нравится тебе это или нет. Да, Исо там примостился. Но ты же отец.              — Ты думаешь, я не в курсе? Я помню о своей ответственности. Я не из тех, кто бросает. Но быть нужным — это не то же самое, что быть любимым, — в голосе не только прорезалась горечь, но и отчаяние. Он впервые сказал это вслух.              Зависла долгая, вязкая пауза. Словно само время решало, стоит ли продолжать разговор. Потом Чонгук опустился на скамейку.              — Садись. Мы поговорим.              Юнги посмотрел на него, словно не верил. Глаза блеснули, но не от холода. Он колебался, а потом, будто сдался, сел рядом. Медленно, аккуратно.              — Ты думаешь, что всё ломаешь? Но это не правда. Ты просто не веришь, что можешь быть нужен, если не будешь контролировать.              — Ты же видел, что случилось, когда я отпустил. Всё развалилось.              — Может, развалилось бы и без тебя. Мы же тоже не без трещин. Просто ты решил, что лучше сам все похеришь, чем кто-то сделает это вместо тебя.              — Так безопаснее.              — Для кого?              Юнги опустил взгляд. Его пальцы сжались в кулак так сильно, что костяшки побелели. Он не ответил. Ветер трепал его волосы, и казалось, будто напоминал: ты здесь, не в прошлом.              — Ты влюбился в меня. Я знаю. И, возможно, когда-то любил Чимина. Я не дурак.              — Не когда-то, — резко. Слишком резко. Будто вырвалось раньше, чем он успел подумать.              Чонгук замер. Его лицо стало смесью удивления, боли и понимания. Словно внутри что-то достроилось, обретая более чёткие очертания. Но сейчас разговор о другом.              — Ты всё усложняешь. Так, что больно всем. В том числе тебе.              — А ты всё упрощаешь. Думаешь, можно просто сказать «я люблю», и всё станет светло. А бывает так, что любовь — это капкан. Особенно, когда ты сам себе не веришь.              — Тогда хватит. Не надо больше врать. Ни себе. Ни мне. Ни Хосоку. Ни Чимину. Если ты хочешь остаться — останься. Если хочешь исчезнуть, исчезни. Но только сделай это по-настоящему. Без театра.              — Я не хочу исчезать. Я просто не знаю, как быть. Один — не могу. С вами — не умею.              Чонгук замолчал. Его взгляд упёрся куда-то в пустоту между ветвями. Губы дрогнули, будто он хотел что-то сказать, но проглотил. Юнги молчал, потому что каждый вдох, как порез.              — Чимин точно всё рассказал тебе?              — Я не собираюсь слушать ещё что-то со стороны. Если захочет — сам скажет. Когда посчитает нужным. Это его право. И его у него никто не отнимет, — будто ножом отрезал.              Юнги кивнул. Без спора. Он не знал, что именно хотел сказать. И не был уверен, что имел право. Он просто опустил глаза. И впервые за долгое время — не прятал лицо за злостью, сарказмом или уставшей бравадой. Он просто молчал. И это молчание было криком.              — Но я так понимаю, что надо как-то двигаться дальше. Раз ты решился на такой... обман, значит, не хочешь терять ни меня, ни Чимина, — сказал Чонгук и глубоко вздохнул. Долго. Словно этот воздух был пропитан решением, от которого уже не отвернуться.              Он повернулся к Юнги:              — Тогда просто... оставь нас. И передай это Хосоку. Дайте нам наладить всё, что у нас было. Не только Чимин нуждается в этом, если вам так кажется. Я — тоже.              Юнги сжал пальцы. Взгляд стал стеклянным, но он удержался. Не заплакал. Не попросил. Только слушал. Как приговор. Но и как надежду.              — Мы сами напишем. Мы сами позвоним. Просто... оставьте нас. Для меня важнее Чимина сейчас нет никого. И для него — тоже. Я это чувствую. Поэтому... дайте нам это время. Побыть в том, что мы точно знаем. Что любим. Что дороги друг другу. А всё остальное... — он сделал голос мягче. — Знаю, может, тебе сейчас плохо. Но если тебе нравится он. И я... Отпусти нас. Не навсегда. На время.              Юнги отвернулся. Чтобы не видеть. Не слышать. Каждое слово отдавалось в висках пульсом. Как удары, которые не мог отразить, потому что сам дал повод.              — Если ты хочешь знать, что чувствую я — сейчас? Никакой симпатии. Ты мне — друг. Да, это, может быть, больно. Но это правда. А правда лучше сладкой лжи.              Тишина вновь сгустилась, плотная, вязкая. Юнги опустил голову. Щёки горели от боли и стыда. Но в груди вовсе не пустота. А что-то другое. Жгучее. Настоящее. Как будто кто-то поставил перед ним тупое, знакомое зеркало и заставил смотреть. Как это делал Чимин. Не отвернуться. Не сбежать. И хоть не было никаких приказов и правил, он решил это принять.       — Чонгук... — Юнги с трудом посмотрел на того, желая узнать хоть что-то.       — Да?       — Чимин в порядке?       Чонгук встретился со взглядом напротив. Внутри что-то подталкивало его, чтобы ответить именно так, как он считает нужным.       — Он... устал.       В зрачках Юнги что-то отозвалось отчаянием. Чонгук увидел, как пальцы сжались на дереве скамейки. Но тот ничего не сказал. Молча кивнул. Только один раз. И этого хватило.              Чонгук встал. Спина его оставалась прямой, хотя дыхание было тяжёлым. Лицо твёрдое, но глаза выдавали изнеможденность. Ему самому было больно, не легче, чем Юнги. Но он держал эту тяжесть, потому что если рухнет он, рухнут оба.              Юнги не двинулся. Только медленно дышал.