Из космоса

      — Вань.       Косинус тридцати градусов плюс синус шестидесяти.       — Ваня. Разделить на тангенс сорока пяти.       — Алло, прием, — Ваня реагирует лишь с третьей попытки Дани дозваться. Ближе, чем контрольная по тригонометрии, только его смерть. И смех, и грех, честное слово.       — Ну чего?       — Пойдем на звёзды посмотрим. Небо чистое, все видно будет, я как раз телескоп настроил, — глаза Дани похожи на маленькие мерцающие искорки, словно где-то там, внутри них, зажгли бенгальские огоньки. Ваня, конечно, не может отказать ему, он не в силах. Посылает в пизду и контрольную, и домашку, и все-все-все. Потому что они с Даником идут смотреть на звёзды. Точнее делать вид, потому что Даник, по мнению Вани, прекраснее всего звёздного неба.       На часах около двенадцати ночи, взрослые Ивановы уже час как разошлись по своим комнатам, а младшие тихо поднимаются в мансарду. Кажется, следов Катиной уборки здесь нет уже веков десять, но парни лишь пару раз чихают и через маленькую дверцу выходят на самый высокий балкон дома, где их уже ждут телескоп и небольшой старенький диванчик. На улице по-осеннему прохладно, и Даник кутается в свою олимпийку, а Ваня зябко ежится, потому что бля, да, уже далеко не август.  Но он ни слова не говорит, расстроить Даню — не то, чего он точно хочет.       — Ну вот, я же говорил, — довольно протягивает Даник, занимаясь регулировкой телескопа. Ваня даже и не помнит, как давно он стоит здесь, потому что залипать на звёзды нудно. Залипать на Данечку намного увлекательнее.       — Да ты много чё говорил, я просто не всегда слушаю, — хмыкает Ваня, втягивая голову в плечи от холода.       Отворачивается и смотрит в самую мглу леса, что на километры располагается перед их домом. Где-то вдалеке слышится приглушённый звук города, и да, у него есть свои шумы, которые описать удастся не каждому писателю. А ещё из дома Гамлета раздается армянская музыка и веселые крики, видимо, праздник какой-то. Папа Антон тоже там, наверное, куда без него оганянская тусовка.       — Блин, сколько раз на Луну или Сатурн смотрю и каждый раз будто дух захватывает. Ты вообще пользовался этим телескопом когда-нибудь? Клёвый, — щебечет словно птичка какая-то, что Ваню даже завораживает. Вот он, маленький такой, копается там, что-то делает, настраивает, подкручивает. Умный, не то, что Ваня. Ему дай такую сложную штуку в руки, так она нетронутая скорее сломается, чем он с ней что-то путнее сделать сможет. А вот Данечка молодец, Ваня гордится братиком.       — Классно, что в школах астрономию ввели. Хорошая вещь. Хотя уроки мне не очень нравятся, физичка ваша объяснять толком не умеет, это надо лекции астрономов слушать, вот тогда да, тогда космос интереснее сразу становится, — Ваня даже не планирует останавливать его возбуждённый монолог, ну вот нравится ему слушать Даника, какую бы ахинею редкостную тот ни нес. И черт бы побрал эту астрономию, эти телескопы, он только Даню любит, а космос — дело второстепенное.       — Ты меня слушаешь? Ва-а-ань!       — Ага… — Иванов сглатывает и промаргивается. Данила стоит над телескопом, скрючившись, и пристально так глядит на Ваню, от чего по спине невольно бегут мурашки. — Ты что, братик, конечно, слушаю. Астрономия… да.       — Когда мне было лет пять, я постоянно говорил маме и папе, что я из космоса, а они вообще не мои родители. Не знаю, почему так уверен был, мама говорит, я даже истерики по этому поводу закатывал. Мол, не верят, а я правду говорю. Забавно, правда? — Данила тихо посмеивается и резко охает. — О, я Уран нашел, вау, он такой голубой.       Ваня заталкивает поглубже в себя шутки про голубую планету и обращает взгляд к луне. Так значит…       — Значит, ты мальчик из космоса, да, Даник? — и он сам не понимает, то ли в его собственном голосе намек на издевку, то ли какая-то неприсущая нежность к сказанному.       Данила отходит от телескопа и плюхается на диванчик, хлопая по месту рядом с собой. Ваня падает рядом и поджимает под себя ноги.       — Наверное. Я же программист, мы все не от мира сего, — с лёгкой улыбкой на губах произносит Даник.       — Абсолютные шизики. Только ты другой немножко, из космоса, — поддакивает Ваня.       Особенный. Его.       Наверное, ему стоит почаще интересоваться космосом, изучить, откуда родом его неземной братик. Видимо, в этом и кроется весь смысл. Иначе как объяснить всю химию, что испытывает Ваня по отношению к Даниле? Инопланетяне, корабль, фейковое воспитание Ивановыми, все сходится. Хотя нет, единственное, что тут сходится, это ванина крыша, которая постепенно съезжает вниз. Утопия какая-то.       Мальчик из космоса всему виной, он сводит его с ума, сам того не подозревая.       — Зимой небо очень красивое, особенно в морозные ночи. Тогда я взгляда оторвать не могу, настолько оно прекрасно. Знаешь, звёзды мерцают так, словно это последнее мгновение их свечения. Это даже грустно… как-то, они же давно мертвы. И когда на них загадывают желания, это ещё более печально.       — Ну, как тебе сказать, — произносит Ваня, находящийся под небольшим впечатлением от монолога Данилы. — Люди верят в то, что хотят, потому что им так удобно. С твоими мрачными мыслями только в философию подаваться, я не знаю. Быть или не быть, все такое.       — Удивительно, как мама с папой тебя, такого вредного, шестнадцать лет терпели и даже не попытались случайно утопить в ванне, — Данила бубнит, что Ваню изрядно веселит. Братик занудный, но хороший, потому что ИвАнов любит и его, и его невыносимо вечное бубу.       — Они надеялись, что из меня что-нибудь в будущем получится, — со смехом отвечает Ваня.       — Дай угадаю: их постигло разочарование? — язва ебучая.       Ваня удовлетворённо хмыкает и поднимает взгляд к небу. Бесчисленное количество мерцающих огоньков, умерших много лет назад. И его чудной Даник родом оттуда, хотя чему тут удивляться.       — Звезда падает, Вань, загадывай быстрее, — шепчет Данила, да так проникновенно, так по-детски наивно, что хочется верить и в его слова, и в его внутреннего пятилетнего малыша.       — Что бы я ни загадал, оно все равно не сбудется, — и хмыкает с лёгкой грустью, потому что да. Осуществить можно, но все обернется такой катастрофой, что масштабы ее просто не вообразить. Хотя это, признаться, единственное, о чем думает Ваня каждую ночь перед сном. Ничего так страстно он не желает как поцеловать Данила, да настолько горячо, чтобы у парня ушла земля из-под ног.       Запретный плод всегда сладок.       И навеки его желание останется невыполнимым, как бы того ни хотелось.       — Ну, вдруг? Ты же не знаешь наверняка, — настойчивости у брата не занимать.       — Я тоже загадал, но надеюсь, что оно будет исполнено. Когда-нибудь, но будет, — и голос Данилы такой неожиданно тихий, что Ваня с любопытством косится на него и буквально впивается взглядом в любимые черты лица, но ответа на свои вопросы найти, увы, не может.       — Если это зависит от тебя, то все можно осуществить в ближайшее время, стоит только захотеть, братик, — Ваня действительно хочет, чтобы Данила был счастлив, а желание его воплотилось в реальность, потому что… разве не так нужно любить людей? Желать им самого наилучшего, превратив свое счастье и благополучие в нечто второстепенное.       — Ну. Ладно.       И все происходит как в ебучем кино, только в замедленном действии, Ваня едва успевает заметить руку брата на своей шее, как его губ касается что-то очень мягкое, сухое и прохладное. И очень, блять, похожее на чужие губы. Хотя нет, не чужие, очень даже данины.       И они целуются в совершенно неудобном положении, сидя полубоком, непонятно скрючившись, но им настолько хорошо, что эти мелочи и не замечаются. Ибо все внимание сконцентрировано друг на друге, на губах, что ритмично касаются, на пальцах, что мнут тонкие шеи, на еле уловимых вздохах, которые кажутся ужасно эротичными и в то же время очень трогательными.       И это именно то, что имеет значение.