Ночная тишина

Бесшумная ночь тихо прокрадывается в приоткрытую форточку и цепляется за всё, что только можно в этой комнате. Тишина, царящая на улицах ночного города, обволакивает своим спокойствием, забирая в объятия темноты. Но даже в этой оглушительной тишине, где-то в одной из многочисленных квартир, страдает один человек. Чуя прекрасно знает — эта ночь лишь одна из многих. Она уже далеко не первая, так же, как далеко и не последняя. Тишина в его ночи никогда не бывает спокойной. Она всегда нарушается тихими всхлипами и негромкими рыданиями, уже становясь родной для него. Рыжий лучше всех знает, что тишина вовсе не спокойная, не расслабляющая и уж точно не приятная для ушей. Она резкая, давящая, нагнетающая и до зубной боли омерзительная. Он ненавидит эту тишину. Накахара рванно сжимает в руках подушку, мечется по кровати и до боли и цветных кругов в глазах стискивает веки. Дыхание рваное, сбивчивое, щёки стремительно краснеют от надрывного плача, а пальцы всё продолжают судорожно комкать мятую ткань простыни, до побеления костяшек впиваясь в белоснежный пододеяльник. У него кружится голова, а глаза уже давно не могут уловить хотя бы одной чёткой линии из-за толстой пелены слёз. Он сворачивается в клубок, жмурится и тихо-тихо хочет… умереть. Всё тело пробивает невыносимая боль, не дающая даже мыслить здраво, а всё что ему остаётся, так это утыкаться носом в уже мокрую подушку, бесшумно шепча лишь одними губами проклятия в сторону его родственной души. Сердце разрывается на части, а метка, гласящая о идеальной совместимости, просто пылает огнём. Чуя открывает рот в немом крике и резко зажимает эту самую метку рукой, выругавшись сквозь тут же смыкающиеся зубы. Нервно проводя рукой по этой самой метке, Чуя невольно ухмыляется сквозь слёзы. Осаму, мерзкий, отвратительный ублюдок, развлекается сейчас с очередной готовой лечь под кого угодно девкой, даже и не задумываясь о том, какую боль он сейчас причиняет ему. Ужасно. Рыжий кривится, вновь издавая тихий всхлип. Пальцы больно впиваются в метку, на которой каллиграфически правильным почерком написано имя этого самого ублюдка. Чуя пылает желанием разодрать кожу в этом месте, стереть это омерзительное имя, уничтожить связь, но прекрасно знает — он этого не сделает. Он теряется во времени, а часы, стоящее где-то на тумбочке, расплываются нечётким пятном в глубокой темноте. Боль словно смешивается, поглощая всё его тело, соединяясь в один большой сгусток. Пот льётся просто градом, стекая по лбу, а сам рыжик лишь прикрывает глаза, стараясь успокоить дыхание. Накахара не знает, сколько именно времени он проводит в таком состоянии, но ближе к трём часам ночи, после очередной неожиданной вспышки боли, всё резко стихает. Эти чёртовы муки просто отходят на задний план так же неожиданно, как и появились. Рыжий ещё долго лежит на кровати, обессиленно прильнув к подушке. Дыхание медленно приходит в норму; волосы, взлохмаченные и намокшие от безмолвно пролитых слёз липнут к раскрасневшемуся лицу, а пустой взгляд устремлён куда-то в стену. От прежней боли не остаётся и малейшего покалывания, а всё тело словно бы наливается свинцом. Желание что-либо делать отпадает на раз. Рыжий ощущает себя полностью истощённым, подавленным, выжатым и обессиленным. Но несмотря на всё это, он, с большим усилием, приподнимается на кровати, принимая сидячее положение. Голова всё ещё слегка кружится, а ноги трясутся, едва выдерживая собственный вес, но он лишь хмыкает, вставая с кровати. Шлепая босыми ногами по холодному полу, он направляется куда-то в сторону кухни. Привычным лёгким движением руки Чуя поддевает выключатель, заставляя комнату залиться светом. Рыжик невольно жмурится, опустив голову, и подходит к чайнику. Почему-то кажется, что кружка крепкого кофе сейчас будет как раз кстати. Когда горячий напиток уже испускает струйки горячего пара из кружки, Накахара спокойно садится за стол, делая первый глоток. Горький кипяток больно обжигает внутренности, но Накахара на это только кривится. Он продолжает задумчиво пяляться куда-то в стену, лишь изредка делая новые глотки. Сколько бы он не убеждал себя, что ему всё равно — он никак не мог вот так вот взять и отпустить этого придурка. Чуя как никто другой знал, какой же Осаму Дазай мудак. Он прекрасно понимал, что этот ублюдок не заслуживает прощения. Но вот что-то такое мерзкое и невероятно противное так отчаянно выло в груди, заставляя сердце покалывать каждый раз, когда в мыслях всплывал образ этого надменного суицидника. Накахара уже неоднократно старался выкинуть его из головы, а когда это уже почти получалось, следовала очередная бессонная ночь, проведённая в обнимку с мокрой от слёз подушкой, сопровождаемая невыносимой болью. Казалось бы, между ними ничего такого-то и не было. Множество поцелуев, несколько незабываемых ночей, пару-тройку совместно просмотренных фильмов, нескончаемое количество брошенных куда-то в пустоту, ничего не значащих «люблю», два месяца совместной жизни и… одна измена. Накахара отлично помнит, как проснулся той ночью от ужасной боли и нескончаемого желания умереть. Что он тогда чувствовал? На этот вопрос он и сам может ответить с трудом. Непонимание, паника, страх… Но самое отчётливое — это чувство, будто его сломали. Сломали изнутри, растоптали, предали, бросили, как ненужную игрушку. И, пожалуй, отвращение. Отвращение к самому себе. Почему? Почему этот ублюдок променял его на кого-то другого? Чего ему не хватало?! Тогда Накахара провёл всю ночь тихо рыдая в подушку, лишь изредка срываясь на крик, так отчаянно рвущийся наружу. А потом, ближе к утру, пришёл он Дазай просил прощения, говорил о любви, ползал на коленях, не боясь испачкать дорогие брюки и явно был пьян. Пьян настолько, что готов был в прямом смысле вылизывать Чуе ботинки за прощение. Он словно провинившаяся перед хозяином псина лез к Чуе, смотря на него взглядом, полным слёз. И Чуя простил. Закрыл глаза на одну эту «ошибку» и продолжил доверительно улыбаться Дазаю, делая вид, будто ничего и не произошло. Вот только что-то изменилось. Чуя не мог понять что именно не так, но он упорно продолжал ощущать на уже успевших стать родными губах горечь чужой помады. Он пытался уйти, разорвать эти отношения, а точнее то, что от них осталось, но продолжал закрывать глаза на всю ту боль, что Осаму с завидной регулярностью причинял ему. Но в один миг он словно прозрел. Все чувства будто бы выветрились. Резкое осознание взорвалось вспышкой. Осознание того, что всё то, что он так упорно пытался сохранить — просто хлам и лишь ему одному нужные мнимые осколки чувств. Они расстались почти на следующий же день. Дазай даже не особо-то и цеплялся за эти отношения, почти сразу же согласившись со словами Накахары. Но вот та боль и вина, что отражалась в его взгляде заставляла Чую ещё долго думать об этом, прокручивая в голове лишь одну чёртову фразу: «Мы расстаёмся». Она резала по ушам, заставляя губы дрожать, а сердце колотиться в нервном ритме. Рыжий упорно старался забыть об этом суицидальном ублюдке, но тот продолжал развлекаться по ночам, а после вновь препираться к нему в стельку пьяным, барабаня в дверь, громко прося прощения. Вот и эта ночь не исключение. Громкий звонок в дверь заставляет Чую вздрогнуть и лишь плотнее сжать в руке край подоконника, делая новую нервную затяжку. Сигаретный дым приятно оседает на языке, а на глаза вновь наворачиваются слёзы. Он прекрасно знает, кто сейчас стоит за его дверью. Звон стоит по всей квартире, а когда ночной гость понимает, что смысла в этом нет, он сменяется на оглушительный стук в дверь. Рыжий лишь стискивает зубы, вновь жмурясь. Как же его это бесит! Резкая вспышка гнева заставляет больно приложиться руками о несчастный подоконник, слегка прикусив фильтр сигареты острыми зубами.  — Накахара, открой, я же знаю, ты не спишь! — голос, доносящийся откуда-то из-за двери едва долетает до Чуи, вновь заставляя вздрогнуть. Да как этот идиот вообще имеет наглость вновь заявляться к нему? Пепел с сигареты развеивается по воздуху, но в конечном итоге срывается вниз, медленно падая куда-то на дорогу. Рыжий лишь в очередной раз хмыкает, смотря куда-то на яркие огни города, виднеющиеся из окна.  — Чуя, прошу тебя, открой эту чёртову дверь. Накахара лишь хмыкает, прекрасно слыша эту дрожь в чужом голосе. Он нервно тушит сигарету, тут же отходя от балкона, а после плюхается на стул, уперевшись локтями о поверхность стола, недовольно кривясь. Чёртов Дазай. Он всё продолжает приходить сюда и просить впустить его. Но Накахара героически выдерживает эти бессонные ночи, проводя их наедине со своей гордостью, что удерживает мимолётные порывы открыть и кинуться в объятия этого мудака, предварительно влепив ему парочку сильных пощёчин.  — Чуя, прошу тебя!.. — голос такой безнадёжный, пьяный и жалобный. Рыжий отчётливо слышит, как пьяная туша на его пороге сильно ударяет кулаком о дверь, а потом сползает по ней же. Один. О, Чуя прекрасно знает что будет дальше. Он так и не откроет, а этот мерзкий суицидник останется под его дверью ровно до тех пор, пока утром его не выпрут соседи. Старая схема.  — Накахара, пожалуйста, — Осаму почти что скулит, отчаянно ударяясь затылком о дверь, так удобно расположившись на коврике для ног. Два. Рыжий не знает куда себя деть, судорожно стиснув в руках рукава кофты, озлобленно фыркает и вновь ругается сквозь зубы. Ненавидит, о как же он его ненавидит… Вот только на глаза вновь набегают слёзы, а сердце снова пускается в бешеный ритм.  — Чу-у-уя, — пьяный вой заставляет голубоглазого резко вскочить со стула, метнув в сторону двери озлобленный взгляд. Три. Накахара срывается с места, стремительно сокращая расстояние между ним и дверью. Резкий глубокий вздох, слегка рваный, судорожный и неуверенный, слетает с губ, а затем он замирает на месте, так и оставив руку лежать на дверной ручке. Дверь медленно открывается, а из-за неё появляется пьяная суицидальная рожа. Он сидит на полу, неверяще смотря на открытую дверь. Накахара и правда впервые открыл ему за столь долгое время.  — Чуя!.. — тут же торопливо начинает Дазая, судорожно оглядываясь. Он поднимается на ноги, подходя ближе, но замирает на месте, лишь молча смотря в голубые глаза, что сейчас отражают столь печальный спектр эмоций. Дазай легко читает в этих, когда-то жизнерадостных глазах презрение, боль и тоску.  — Я слушаю, — сухо выдаёт рыжий, но голос предательски срывается из-за кома в горле. Осаму несколько секунд просто смотрит на него, а после слегка склоняет голову в бок, не совсем понимая, что он должен говорить.  — Что?.. — слова тут же обрываются, стоит ему только начать, ведь Чуя грубо перебивает его.  — Ты приходил сюда на протяжении столького времени. Очевидно, чтобы что-то сказать мне, так? Я тебя внимательно слушаю, начинай, — голос Чуи звучит грубо. Но на деле же он едва ли может удержать эту чёртову маску безразличия. Осаму не говорит ни слова, лишь молча смотря на рыжего с какой-то тоской в глазах. Чую же это дико бесит. Как же Накахару бесит эта манера переворачивать всё так, чтобы он потом сам чувствовал себя виноватым. О, рыжий отлично знает, как Дазай не любит, когда кто-то жалеет себя, но сейчас Чуя прекрасно понимает — он ведь и сам строит из себя жертву. Хочет разжалобить его? Чёрта с два!  — Ясно, — рыжий хмыкает и уже собирается закрыть дверь, как вдруг Осаму подаётся вперёд, резко хватая его за запястье. Чуя послушно останавливается и выжидающе смотрит на Дазая.  — Чуя, — шатен подходит к парню, а после неаккуратно пытается обнять его. Накахара резко делает шаг назад, отшатнувшись от Осаму. Он кривится только от мысли, что этот суицидник вновь будет трогать его. Трогать руками, которыми уже столько раз трогал их.  — Чуя, — вновь шепчет Дазай. Он резко хватает рыжего за оба запястья и плюхается на колени перед ним, свесил голову. Громкий всхлип вновь заставляет Чую закатить глаза и постараться вырвать свои запястья из крепкой хватки суицидника. — Чуя, я такой идиот, Чу… С губ Накахары невольно слетает нервный смешок, когда он отмечает, как плечи Осаму подрагивают, а сам он вновь заливается слезами. Он вновь начинает запевать старую песню, чуть ли не ползая на коленях. Чуя упорно старается вырвать руки и вновь запереть дверь, уже множество раз успев пожалеть, что он вообще открыл.  — Хватит! — раздражённо выкрикивает рыжий, а после резко дёргает руками, всё же освобождая несчастные запястья из гадких клещей мужчины. Чуя дрожит то ли от гнева, то ли ещё от чего-то, но всё также упорно продолжает пытаться оттолкнуть этого идиота от себя. — Осаму, ты пьян, немедленно отправляйся домой и больше никогда не смей приближаться ко мне! И прекрати уже каждый раз припираться ко мне домой! — голос Чуи срывается. Он не знает, что ему делать. Руки судорожно стараются оттолкнуть от себя Дазая, но тот лишь сильнее вцепляется в него, хватая за одежду. Неожиданно паника пробивает изнутри, а всё накипевшее резко выплёскивается наружу, заставляя Чую протяжно вздохнуть, позволяя слезам с новой силой хлынуть из глаз. Чуя кричит, посылает его, также судорожно отталкивает дрожащими руками и всё никак не может успокоиться. Дазай резко обнимает его, всё продолжая стоять на коленях и утыкаться лицом в его живот, резко сплетая руки на талии. Накахара вздрагивает всем телом и резко хватает Осаму за волосы на затылке, едва не вырывая целый клочок, желая отстраниться. Резкая волна отвращения к этим прикосновениям заставляет разозлиться ещё сильнее, стараясь вновь оттолкнуть шатена, но тот лишь с большей настойчивостью цепляется за него, также подаваясь вперёд. Рыжий упорно сопротивляется, но в итоге, из-за всей этой возни, оба оказываются на полу. Чуя не может удержаться на ногах от такого напора и всё же шлёпается на жёсткий пол. Осаму, также не удержав равновесия, наваливается на рыжего. Накахара раздражённо рычит, почти что панически дёргаясь под Дазаем, но тот на это лишь утыкается в его шею холодным, покрасневшим носом, обильно выдохнув. Горячее дыхание на шее заставляет Чую вздрогнуть, но всё же замереть. Суицидник неуклюже обнимает его, подминая под себя и продолжает содрогаться всем телом. Чуя отчётливо чувствует, как Осаму дрожит и судорожно всхлипывает. Чертов пьяница. Чуя прикрывает глаза, медленно выдыхая. Холодные объятия Дазая медленно начинаются перетекать в более-менее тёплые, а неровные пьяный всхлипы над ухом заставляют в сердце что-то больно сжиматься. Отвратительные чувства. Дазай что-то упорно шепчет ему на ухо, дрожит и, почти в бреду, умоляет простить. Его руки судорожно сжимают хрупкое тельце рыжика, шаря по спине и придерживая за плечи, непроизвольно комкая ткань ночной рубашки, а сам он обрывисто выдыхает, неуклюже стараясь поцеловать Чую хотя бы в щёку. Поцелуй выходит смазанным. Дазай лишь неаккуратно проходится губами по щеке, оставляя там мокрый след. Рыжий уже даже не сопротивляется, безвольной куклой лежа в объятиях Дазая, а тот в свою очередь, принимает более удобное положение, заставив рыжика усесться на полу вместе с ним. Губы Осаму вновь судорожно скользят по лицу Накахары: целует веки; нос, щёки; украдкой проходятся по губам, а сам он почти в бреду всё продолжает нести эту чушь. Чуя вновь хмурится, а после громко всхлипывает, резко ухватившись руками за спину Дазая. Его пальцы комкают холодную ткань; цепляются за него железной хваткой так, словно бы суицидник в любой момент может вновь испариться. Эти чёртовы отвратительно лживые речи действуют на Чую и он лихорадочно льнёт в холодному после улицы телу и сам вновь начинает всхлипывать.  — Чёрт, Дазай, ублюдок, ненавижу!.. — рыжий резко дёргает за ткань плаща и утыкается носом в чужое плечо. Осаму успокаивающе проводит рукой по его спине и прикрывает глаза, так и застыв в такой позе. Чуя не прощает и не пылает к нему жалостью и безудержной любовью, но так беспорядочно обнимает, перебирая пальцами складки на пальто, что на минуту даже выпадает из реальности, не слыша больше ничего, кроме своих нервных всхлипов. Накахара прекрасно понимает — на следующее же утро Дазай уйдёт; вместо него уже через пару дней ночью придёт новая невыносимая боль, а за ней и пьяный Дазай, завывающий под дверью. О да, Чуя прекрасно это знает, но на то, чтобы оттолкнуть этого придурка сил уже просто не хватает. Он, словно бы плюнув на всё на свете, льнёт к нему, всё продолжая тихо плакать. Пусть уйдёт, но сейчас Чуя порывисто и с таким отчаянием во взгляде хочет насладиться этими объятиями. Хоть и холодными, хоть и такими чужими, отвратительными, пропахшими чужими духами — но хотя бы пару минут.