Cruel Tenderness

      — Всё точно в порядке? — горячий шёпот, мажущий поцелуй в скулу, обеспокоенный взгляд глаза в глаза. И ответить «нет» язык не повернётся.       — Да, конечно, — глупая усмешка и последующий за ней несдержанный вскрик — всё-таки что-то было не в порядке. Кто-то.       Кто-то, кто слишком, мать его, нежничал, уделял ласкам так много времени, что за него они могли успеть раз шесть потрахаться и кончить раз десять в процессе. Но нет. Ласки. Прелюдии. Нежность. Блядская, мать её, нежность, выбивающая из колеи, заставляющая думать только об одном «кончить от чёртовых поцелуев это не по-мужски», мешающая мысли со стонами, а стоны с мыслями, которые вырывались изо рта одновременно, но в смешанном состоянии выглядели откровенно смешно и непонятно. На них никто и внимания, собственно, не обращал — его попросту игнорировали. Никогда не игнорировали, а теперь… а теперь безумная нежность. И от неё деться было совершенно некуда — куда бежать, когда тебя придавливают к дивану и целуют, целуют, целуют… тут и бежать не хочется, тут несколько другие желания. Вроде, к примеру, нормального, мать его, секса!       Только не всё с этим было так просто. После пытки обыкновенными поцелуями, от которых губы, если честно, болели уже минуте на пятнадцатой, шли поцелуи в шею, от которых крыша постепенно улетала куда подальше — слишком жаркие, слишком влажные, слишком нежные, слишком… слишком! И порой выдержать всё-таки не удавалось — оргазм от неловкого касания до самого же себя был неминуем.       — Всё точно нормально? — дыхание, обжигающее ухо, пальцы, скользящие по рёбрам, лёгкое прикосновение губ к линии роста волос у виска… и отрицать это «нормально» невозможно.       — Д-да, — хриплые стоны, напоминающие скорее мольбу. Мольбу о прекращении этой сладкой пытки.       Только вот мольба тоже игнорируется. Отчасти.       — По-по… — «пожалуйста» выговорить уже не удаётся: влажные и скользкие от пота ладони уже скользят под одежду — одна под майку, оглаживая напряжённый пресс, а другая под шорты и сразу же под бельё: туда, где всё противно влажно после недавнего оргазма. И это прикосновение будто бы прошибает разрядами тока: стыд смешивается с диким желанием большего, а смущение — с инстинктивным толчком в такую грубую, но вместе с этим непозволительно нежную ладонь.       Только даже это действие остаётся без внимания. Шорты вместе с трусами отправляются куда-то к лодыжкам, разгорячённое тело обдувает прохладой… но это всё было сделано только для того, чтобы одежда, чёрт её дери, не сильно давила. Мука продолжается, но издеваться над полностью обнажённым и расслабленным телом, кажется, в разы веселее. И совсем не важно, что факт отсутствия одежды на обоих парнях как-то уже одно сплошное издевательство — не важно, сейчас дело за новым безумным поцелуем.       Запястья фиксируются где-то у изголовья кровати, притом совершенно непонятно как. Слух едва улавливает рык, исполненный непонятного вожделения, будто зверь через пару секунд сорвётся с цепи… но «нет». Потому что «нет». Потому что нежность. И эта нежность жестока настолько, что от неё уже хочется рыдать — слишком мягкий поцелуй в ключицу, бережное поглаживание пресса, аккуратное прикосновение к внутренней стороне бедра, а потом новый поцелуй, но уже ближе к набухшему соску: они успели напрячься, пока тёрлись сквозь два слоя ткани о напряжённое тело садиста. И этот поцелуй действует хлеще укуса — насильственная нежность!..       — Чего-нибудь хочешь? — непривычно ласковый голос режет хуже ножа. Вроде бы сколько они уже вместе, а ласки каждый раз будто впервые. И это так больно, что хочется рыдать. Но выходит только тонко поскуливать и стонать, едва не умоляя о большем.       — Тебя, — всё, что можно выговорить в такой ситуации. Короткое слово «тебя», которое тут же поглощается новым поцелуем, ещё более страстным, ещё более нежным. Чужое колено упирается между ног, потирается, дразнит нежную кожу бёдер, надавливает на поджавшиеся яички и снова напряжённый член, но тут же отдаляется — вдруг это, мать его, больно?!       Но больно на самом деле другое. Возбуждение и напряжение во всём теле доставляет весьма ощутимый дискомфорт, а слишком бережное выцеловывание торса уже порядком бесит… ну, как бесит, заставляет возбуждаться и напрягаться ещё сильнее… хотя, уже кажется, что дальше попросту некуда.       Блядская нежность. Чёртовы поцелуи. Сраные облизывания. Так и хочется заорать: «Хватит творить эту херню!» — но язык занят другим: поцелуем. Стоит захотеть что-то сказать, как это желание как по волшебству вырисовывается на лице, а потому слова так и остаются несказанными.       — Чш-ш, я должен тебя подготовить, — поцелуй в ухо, заставляющий задохнуться стоном. — Я ведь не хочу, чтобы тебе было больно… — ловкие и влажные руки наконец-то пролезают под талию и переворачивают несчастного на живот. Хоть что-то.       Только вот эта поза ещё более жестокая, чем раньше — член трётся о постель, поцелуи не прекращаются, начинаясь у шеи, затем спускаясь странной дорожкой вдоль позвоночника, прямо к копчику, а после и к ягодицам… но никаких следов не остаётся — никаких укусов, никаких засосов. Это же может быть, мать его, больно!       И кто бы, чёрт побери, мог подумать, что Кацуки Бакуго будет загоняться по этому дерьму. Что вроде бы жестокий парень с явными садистскими наклонностями начнёт так противно нежничать в сексе. Слава всему, чему только можно, что не во всём остальном… но погоды это не делало! Киришима был мужчиной! А с ним обращались как с хрустальной вазой, облизывая с ног до головы, зацеловывая и лаская до действительно изнеможения.       Киришиме хотелось материться, но с губ слетают отнюдь не бранные слова, а какие-то сиплые стоны — ладони круговыми движениями скользили по его ягодицам, лишь слегка надавливая и посылая по телу очередную порцию мурашек. Даже когда Бакуго решается сжать пальцы, это походит скорее на попытку лёгкого массажа, притом он явно вкладывает в это всю свою нежность и сдерживается. Хотя сдерживается он или нет — понятие крайне относительное, потому что он никогда не говорил, что хочет чего-то другого, наоборот старался пресекать все эти разговоры, будто знал, к чему они приведут.       Жаркие поцелуи в поясницу, сильные ладони на внутренней стороне бёдер, разводящие их в стороны… всё это слишком медленно и мучительно. Киришима выгибается, делает попытку встать на колени — и ему, как ни странно, это позволяют, даже «поощряют» поцелуем в ягодицу. Мысли мечутся в разом опустевшей голове Эйджиро, каждое прикосновение обжигает, но всё ещё не является «лишним». Казалось, что его должно уже выворачивать от этих ласк, от этой нежности, от этих постоянных поцелуев куда придётся, но это было не так. Если с ним это делал Кацуки, он был готов буквально на всё…       Порой в голову закрадывались странные мысли: «А не хочет ли Бакуго, чтобы я его умолял?» — но тут же исчезали, потому что ни одна мольба не помогала. Никакие просьбы никогда не действовали, как не действуют и сейчас.       Связанные, кажется, футболкой запястья лишены всякой возможности движения… но ни в коем разе не перетянуты. Уже эти факты заставляют Киришиму сдаться и расслабиться, потому что какой смысл сопротивляться, если шансов побега вроде бы и нет. Да и от таких нежных поглаживаний и бежать то, собственно, не хочется…       Бакуго что-то шепчет, но уловить получается лишь куски фраз, да и то, вероятно, не верные, а искажённые возбуждением. Киришима упорно отказывается верить, что парень, считающий всех ничтожными тупыми слабаками, боготворит его тело и шёпотом, раздающимся у самого загривка, признаётся ему в любви. Целует, шепчет, снова целует, едва уловимо оглаживает рёбра и, о боже, наконец-то наваливается всем своим весом, позволяя почувствовать доказательства этой самой «любви». А доказательство в виде упругого члена тут же упирается меж влажных от нитроглицерина и слюны ягодиц. Кацуки поводит бёдрами, трётся, жарко выдыхает на ухо Эйджиро, заставляя того сдавленно застонать, зажмуриться, попытаться повернуться, уже самостоятельно выпрашивая поцелуй.       Безусловно и безумно нежный поцелуй, такой, на какой способен только Бакуго. Не то чтобы Киришима пробовал целоваться с другими парнями, но даже девушки целовались не так. Совсем не так чувственно и аккуратно, но вместе с этим уверенно и напористо. Так, что одного такого поцелуя достаточно, чтобы снова застонать, выгнуться, попытаться пошевелить бёдрами, снова умоляя, прося активных действий. Кацуки мастерски доводит Эйджиро до исступления каждый раз. Все их встречи длятся безумно долго, но стоят каждой потраченной секунды. Даже сейчас чувствительность тела Киришимы достигла своего очередного предела — Бакуго нежно сжимает его талию, толкается меж ягодиц, заводит одну руку к его паху и за пару сильных движений доводит до нового, мать его, оргазма, который пронизывает всё тело насквозь, обжигает каждую клеточку тела, не даёт шансов ни на какие самостоятельные действия.       — Прекрасен, — шёпот, звучащий будто из другой реальности, влажный поцелуй в ухо, потом за ухом, потом в сгиб шеи.       В ответ Эйджиро может только вяло дёрнуться навстречу.       — Если я войду сейчас, тебе будет больно, — несколько разочарованно, но всё так же нежно и ласково.       Киришима и так это знает, но всё равно упорно пытается собрать мысли в кучку и скоординировать движения. Он понимает, что обычно Бакуго делает упор не на своё удовольствие, будто бы действительно боится навредить… и Киришиме это категорически не нравится. Он сам бы хотел довести своего парня до состояния, в котором находился сейчас сам… но всё-таки не мог — был слабее, да и вряд ли Кацуки бы простил ему такое. Поэтому всё, что Эйджиро сейчас мог делать — вилять бёдрами и выгибаться в спине, зная, что это всё-таки проломит стену самоконтроля, что это подведёт их «встречу» к своеобразному финалу.       Влажная от его — Эйджиро — спермы рука Кацуки перемещается к тому на промежность, а потом мягко размазывает вязкую жидкость по пульсирующему входу. Пара мягких движений пальцев в обмякшем и безумно чувствительном теле, которых вполне хватает для подготовки — слишком часто видятся они в последнее время, да и Киришима расслаблен и просто не может зажаться, чему до безумия рад. Настолько до безумия, что едва не срывает голос от стона, когда в него наконец-то входят. Входят медленно, нежно, будто боясь хоть как-то навредить…       И всё равно это слегка болезненно. Слишком чувствительные стенки кишки не сразу привыкают к ощущениям, но Эйджиро даже не думает хоть как-то показать это. Он, наоборот, пытается начать двигаться, едва не скуля и стараясь сжаться, — это точно нравится Кацуки, он знает. Бакуго же, в свою очередь, пытается пресечь все попытки проявить активность, чуть сильнее сдавливая талию парня, а потом самостоятельно толкаясь. Сперва медленно, потом быстрее, но всё так же глубоко и размашисто, а Киришима с каждым толчком готов забыть своё имя, выкрикивая другое.       — Ка… цу… ки… — он тонко воет, цепляется за собственную футболку, кусает губы и трётся телом о постель. Исцелованная грудь и всё ещё набухшие соски болезненно её касаются, но ему это даже нравится. Нравится до всхлипов и хриплых повторов имени любовника, нравится до прокушенных губ и дрожащих бровей, нравится до слёз, набегающих на глаза от удовольствия и безумной радости. Радости, которая каждый раз берётся непонятно откуда, радости, которая граничит с нирваной.       Бакуго хрипло стонет, двигаясь и наверняка запрокидывая голову назад. Он часто так делает — Киришима видел это, когда они пробовали трахаться в другой позе — ему, кажется, так больше нравится. Он кусает губы — стоны раздаются сдавленные, он двигается, скользя ладонями по телу Эйджиро, будто пытаясь запомнить руками рельеф его тела. Тела, от которого сходит с ума, тела, которое любит до безумия, пусть признался в этом не сразу. Совсем не сразу.       Толчки становятся резче, их ритм сбивается, Киришима хнычет и старается сжаться, но сам не успевает кончить — Бакуго его опережает, едва не сразу выходя, чтобы перевернуть парня на спину и вобрать его плоть в рот. Он ритмично двигает головой, заглатывая почти до основания, а Эйджиро не находит себе места — внутри всё слишком мокро и стремится вытечь наружу, а сжаться должным образом не получается, а потому он мечется по кровати, толкается в рот Кацуки, понимая, что возбуждение доставляет вполне ощутимую боль.       Наконец, прокусив губу до крови и толкнувшись в последний раз, он кончает, ощущая, что тело лишено сил окончательно. В голове — пустота, в теле — непривычная лёгкость, с которой он так и не смог сжиться за всё время их отношений.       Некоторое время они валяются рядом, пытаясь отдышаться — выходит плохо, но хоть что-то. Оба понимают, что надо бы добраться до душа, а в идеале сменить постельное бельё, но оба не двигаются с места, подползая друг к другу и обнимаясь. Это происходит скорее по привычке, чем с какой-либо целью — они оба нуждаются друг в друге, в этих вялых усталых прикосновениях, в смазанных поцелуях… Сильнее в них, конечно, нуждался Бакуго.       Нет, он был чёрствым и жестоким человеком, бестактным, вспыльчивым и совершенно нетерпимым… но даже такие люди нуждаются в банальной ласке. В нежности, в любви, в заботе. Чем сильнее он злился днём, тем нежнее становился ночью — и Киришиме пришлось это принять. Он влюбился не в злость и силу, не в страсть и прочее… он просто влюбился в Бакуго, а потому был готов принять все его заскоки. Все желания, все «своеобразные» желания — всё это он любил. Потому что не мог не любить.       — Либо ты сейчас поднимаешь свою задницу и валишь в душ, либо я тебя туда отнесу и там же утоплю, — кажется, Киришима услышал щелчок переключателя — Бакуго вернулся на круги своя. В привычную грубую форму. В любимую Эйджиро грубую форму.       — Ничего не имею против утопления, — вяло тянет Киришима, а потом кладёт Бакуго голову на плечо. — Неси меня, олень, в свою страну оленью!       — Сам вали, — раздаётся рык.       — Да я бы рад, но… — Эйджиро смеётся, — я двигаться не могу.       — Всё ты можешь, не пизди, — Кацуки отталкивает его от себя, встаёт, потягивается, а потом замечает, что его парень действительно настолько расслаблен и мягок, что не может пошевелиться. — Ну и сиди тогда так, я буду спать у тебя.       — Хэй, а я?! — дует губы Киришима. Они, конечно, всё ещё жили в академии, а потому комнаты были рядом, но всё-таки.       — А ты вали мыться.       — Но ты сам меня испачкал!       — Думаешь, меня это волнует? — он хмурится, натягивая на себя откинутые штаны и домашнюю майку. — Ты весь в нитроглицерине, придурок…       — Ну так отнеси меня в душ! Разрешаю утопить, — Киришима подмигивает, а потом смеётся, когда его действительно заворачивают в заляпанную простыню, подхватывают и несут в душ. Никого встретить они не могут — ночь, все спят, а если кто и спустится, то это явно не их проблемы. У них вообще никаких проблем нет и быть не может.

***

      — Знаешь, сегодня ты был действительно жесток, — Киришима дуется, потому что до сих пор не может нормально шевелиться.       — «Жесток»? Ты хотел сказать «нежен»? — Бакуго обливает его из душа, смывая какой-то отвратительно пахнущий гель для душа. «Запах настоящего мужчины» — так гласит на нём надпись, но Кацуки сомневается, что настоящие мужчины должны так вонять.       — Ты был настолько нежен, что это было жестоко! — продолжает ныть Киришима, а потом чувствует поцелуй на уже чистой от мыла задней стороне шеи. — Нет-нет-нет! Не сейчас!       — Обломись, я просто пытаюсь понять, что ты нашёл в этой херне, кроме надписи «мужчина» на этикетке, — злится Кацуки. — Ужасный запах, как ты вообще это терпишь?       — А мне казалось, что тебе нравится… — задумчиво выдыхает Эйджиро. — Слушай, я сейчас усну.       — И утонешь.       — И утону.       — Ну спи.       И до того, как Киришима успевает ответить, его рывком ставят на ноги и начинают вытирать. Только совершенно не нежно и ни в коем случае не бережно. Но на душе всё равно становится до безумия тепло.