Вечно одинокий

Одиночество — яд заключен в этом слове. 
Виктор Мари Гюго

      Невзрачный лучик света проскальзывал в номер одного пятизвездочного отеля, который был лучшим, по мнению туристов, посетивших прекрасный, невероятный, старинный Рим. Город был великолепен, здесь и воздух был другим, более лёгким, манил и завораживал, люди улыбались, смеялись, на некоторых улочках можно было уловить запах свежеиспеченного хлеба и сыра, эти ощущения не передать, нужно самим осознать эту красоту. Но, несмотря на великолепный отдых, подходивший к концу, внутренняя, слишком отвратительная пустота имела место быть, разрушая меня полностью, будто пыталась сломить и выкинуть к чертям. Я держался, привык уже, боролся всегда и со всем, вечно один, никому по сути и не нужен был, кроме лучшего и единственного друга, Андрюхи, до сих пор тоскующего по погибшей девушке, он никого и не встретил, с головой погружался в дела нашего общего бизнеса, по вечерам утоляя тоску за стаканом любимого виски. Отвратительно. Хотя, у меня тоже всё сложилось не самым лучшим образом, к примеру, несостоявшаяся невеста нахрен свалила, кидая словечки о том, что устала, что любви нет. Прожили с ней три года, затем разбежались, посуду не всю перебили, а жаль. У меня осталась мать, отчим и братец мелкий, которому и доставалось всё внимание. С момента исчезновения Лизы прошло уже четыре года, кошмары по ночам не дают спать, всё снится та хрень в дебильном «Логосе», папашка приёмный мешает просматривать сказочные сны, воспоминания одолевают, порой даже уже домой не хочется возвращаться, берлога такая же одинокая, как и её хозяин, лишь кровать познала много баб, да стены слышали и стоны, и крики, и мольбы. Трахал разных: брюнеток, блондинок, шатенок, рыжих, но все они пустые, будто нет души в них, похотливые суки, за несколько сотен долларов готовы продать и продаться. Ничего нового, весь мир так устроен. Я постоянно что-то ищу, смотря на фотографию, где была изображена кучка недалёких, глупых подростков, когда-то ещё глаза блестели, Темыч был жив, а Павленко не оказался гадкой крысой, не отплачивал слитой информацией за свою поганую шкуру, Кузнецова прилежно зубрила уроки, кидала на меня жаркие взгляды, ещё не связалась с одним из фашистов, не свалила с ним, не предала нас, тогда и Дашка была жива, заливисто смеялась, проявляла вечный активизм, по углам со мной обжималась, а я с нежностью дёргал светлые косички и хвостики. Те времена были самыми лучшими, никакой Рим не сравнится с ними, ни одна шлюха не сможет мне подарить того, что было со Старковой, потом с Самойловой, которая частенько «гостит» в моих мыслях. Мы с Авдеевым одни, когда-то так со злом воевали, убийцы сели далеко и надолго, но не все, один из них до сих пор разгуливает на свободе, всё бы вроде и в порядке, однако сегодняшний день, идиотские три минуты вновь заставили душу перевернуться, вспомнить смерти и почувствовать отвращение к той, которая раньше шептала мне о любви.       Свой последний день отпуска я решил потратить не на экскурсии, которые нахер не сдались, а просто на прогулку по городу, можно было поразмышлять, повспоминать, затем остановиться в каком-нибудь уютном ресторанчике, ловя искреннюю улыбку персонала. Начало было хорошим, будто в романе какого-то классика, я бродил по улицам, вслушивался в детский хохот, признавал, что вряд ли у меня будет наследник всего состояния, да и дочурки не будет, как и розовых пинеток тоже. Становилось хреново, обычное, впрочем, дело. Мысли одолевали, в голове царил кавардак, пока случайно не услышал русскую речь, до боли знакомый, невероятно звонкий голос и ответные насмешливые реплики, которые тоже уже где-то я слышал. Стоило лишь обернуться, как я заметил их: молодую пару, не особо уж и примечательную, если бы не убийственное «но», лица эти всё те же, прежние. Спутница шатена что-то увлечённо рассказывала, ловя его усмешки, не меняется ничего, я не вслушивался в эту беседу, однако хотелось метать, стереть с лица земли фашистскую морду, наорать на темноволосую знакомую, взглянуть в изумрудные глаза, встряхнуть за плечи, спросить о предательстве, послать к чёрту. Но я замер, пристально вглядываясь в черты её лица, новоявленный муженёк отвлёкся на телефонный звонок, она улыбнулась, потом же, словно уловила суть той злобы от старого приятеля, оглянулась назад, с ужасом поднимая вверх бровь, заправляя локоны за уши, сглатывая ком в горле, не обращая внимания на одиноко скатившуюся слезинку, однако она была счастлива, взор выдавал её, лихорадочно пылали щеки, а опустив свой взгляд, я заметил округлившийся животик. Беременна. От жестокой твари, отдалась ему, стонала под ним и пыталась вычеркнуть тех, от кого сбежала тёмной ночью. Я был готов взорваться, даже возненавидел на секунду, Кузнецова или уже Уварова молчала, боясь сделать шаг навстречу. Плевать, сжал руки в кулаки и пошёл прочь, не оборачиваясь к ней, которая рядом с другим. Самое смешное, что ещё в пансионе прилежная отличница твердила мне, что всегда будет рядом. Обманула. Рядом, но не со мной, а с ним, подстилкой развалившейся «Ingrid». Я, кончено же, мог набрать номер муженька матери, он бы поднял свои каналы, и они бы добрались до беспечной мрази, однако я никогда не сделаю этого, не вижу уже никакого смысла, эта дура всё равно будет с ним, родит от него ребёнка, таская передачи в тюрьму. Пусть. Я не хочу её ненавидеть, но и простить не могу. Стало ещё хуже, в глазах застыла опустошенность, теперь мне хотелось поскорее свалить из Италии, в которой он, убийца, осуществил мечту нашей подруги, бывшей подруги. Задолбался.       Поздняя ночь, а внутри всё бушует и пылает, горит, душа мечется в агонии больной. Неужели весь мир такой лицемерный и лживый? Или она так сильно любит этого гада? Я всегда относился к Вике, как должному и бесплатному приложению моей коллекции поклонниц, школьница строчила мне рефераты, выслушивала крики и мерзкие слова в свой адрес, обнимала, плакала, молчала. Любила. Сейчас, видимо, переболела. Странно. Сам виноват. Может ли быть семья с последней мразью, чьи руки окровавлены? Какой будет отец у дочери или сына? Что это за хрень вообще? Хотелось завопить, словно в той чертовой школе, куда запихал меня неродной папаша, шестерка Вульфа и остальных преступников, появилась жажда набрать номер матери, накричать, обвинить всех и во всём. Не мог, это было слишком нечестно по отношению к единственной женщине, которая меня любит. Виски нещадно жгло горло, всё смешалось, запуталось в один клубок, состоящий из вранья и похоти. Фигово, господа мои, фигово. Неожиданно на телефон пришло сообщение от незнакомого мне абонента, удивлённо вскинул брови, подумав о местной рекламе или ещё какой-нибудь ерунде, однако эта тупая жизнь обожает удивлять, текст послания заставил меня поперхнуться и отшвырнуть смартфон. Там было всего лишь одно слово, дурацкое и убийственное «прости» уничтожило на пару секунд, по комнате разнесся смех раненого идиота. Не меняешься, Кузнецова, вечно извиняешься. Вроде бы и не произошло ничего такого, лишь всё встало на свои места, но почему тогда несколько букв, напечатанные бывшей зубрилкой, въелись в память, а я задрожал? Что творится? Может быть это бумеранг прилетел? Странно, но я вспомнил нашу новогоднюю ночь, где примерная ученица подарила мне себя. Не продалась, а подарила. Чертовщина.

И плевать на всё, завтра я вернусь в Москву, больше никогда не услышу и не вижу эту семейку. Надеюсь, что ребёнок будет счастлив, а Кузнецова зажмёт в ладонях пинетки. Ненавижу, но не её, а его. Устал, пора заканчивать. Только вот её глаза всё те же, подобны расцветающей весне. Удивительный и дурацкий мир, в котором я совсем один. Мне карапуза не взять на руки, а ведь его бы могли звать Тёмкой…