Согрею

«Райнер, сядь» Райнер сел. Лихорадочно ощупал голову — цела. Он просто спал, и ему приснилось. Он… жив. Стон сам вырвался из горла, Райнер судорожно вцепился пальцами, передавил, сбив дыхание, но поздно — у противоположной стенки уже зашуршало. Черный силуэт поднялся, распрямился, шагнул и сел рядом, устроив руку у Райнера на плече. — Прости, — шепнул Райнер, — не хотел тебя разбудить. — Я не спал, — ответил Порко. — С тобой не уснешь. Конечно. Разве с Райнером в одной комнате можно расслабиться? Он сам себе не дает нормально уснуть, будит криками, всхлипами, скрежетом зубов, что уж говорить о тех, кому не посчастливилось ночевать с ним. О том, вернее. Всего один человек, но разве этого мало? Принес ли Райнер хоть кому-нибудь в этой жизни радость и спокойствие? Нет. Только боль, только проблемы, бессонницу и справедливую злость. И все равно он жив, несмотря на все это. Несмотря на то, что самому давно не хочется быть живым. Он живет, а беды все множатся. Гибнут и пропадают люди. — Прости, — повторил Райнер. — Ложись. Я больше не буду шуметь. Порко хмыкнул: — Да, как же. Ага, прям верю. Опять понаснилась дичь? Дичь. Да. Вот верное слово. Из снов запоминалась только финальная сцена, реплика, фотографический кадр, который его разбудил, а до этого сплошная мешанина из страха, лиц, голосов и крови. Все сны окрашены красным, будто и не случалось никогда других. Будто бы не осталось в сознании закоулка с чем-то приятным и светлым, хотя бы с детскими воспоминаниями, с учебой, хоть с чем-нибудь. Но, видимо, нет. Если и было что-то, то давно кончилось. Бедру и боку стало тепло. Райнер быстро повернул голову и столкнулся губами со щекой Порко, оба резко выдохнули. Райнер отстранился, а Порко делать этого не спешил. Наоборот, подвинулся еще ближе, вжался бедром в бедро. — Ты весь каменный, — сказал он, по миллиметру ощупывая Райнеру спину. — Ну так, — неловко пошутил Райнер, — я же Бронированный. Но Порко шутки не оценил, а продолжал наглаживать плечи и между лопатками, и ниже, вдоль позвоночника к пояснице. Рука прожигала голую кожу, Райнер попытался выпрямиться, но ничего не вышло. По спине понемногу разливалось тепло. В эти дни, после трагедии в Либерио, Райнер ни чувствовал ни тепла, ни холода, не понимал, замерз ли он, жарко ли ему, голоден ли, хочется ли в уборную. Он ложился, потому что было темно, и не спал. Поднимался, когда светлело, и не бодрствовал. Шумное дыхание Порко приблизилось, защекотало висок. Райнер отстраненно подумал, что можно прямо спросить, что вообще происходит. Что надо бы спросить — и не стал. Какая разница? Пусть делает, что хочет. Может укусить или ударить. Почему нет? Райнер знал, что Порко, который и в детстве не питал к нему теплых чувств, после провальной миссии на Парадизе и вовсе его возненавидел. Заслуженно. За Марселя. Так что пусть. Недолго уже осталось. Пускай натешится. Рука переместилась со спины на грудь, прошлась от соска до соска. Жесткие пальцы сжали один, перекатили и выпустили, когда он затвердел, повторили со вторым то же. Райнер сидел и не думал дергаться, только догадывался: сейчас ущипнет. Но Порко не ущипнул, а скользнул рукой на живот, подержал ладонь под пупком и отправил ее пониже, пальцами за резинку трусов. Через заросли на лобке к вялому члену. — У-у-у, — протянул Порко, — и давно это? — Что давно? Пальцы поддели мягкую головку, тихонько сжали, еще осторожней подергали. Члену, как и Райнеру, было все равно. — Вот это. — Не знаю, — ответил он. — Не помню. Когда-то стоял. — Когда-то и у Магата стоял, тебе что, тоже шестьдесят лет? Когда-то курсант Райнер Браун кусал подушку и дергал потной ладонью вокруг потного ствола, а Бертольт делал вид, что крепко уснул, и колышущаяся общая койка его ничуть не тревожит. Это память из прошлой жизни. В той жизни у него многое было — в этой нет даже базового утреннего стояка. — Плохо, — изрек Порко и сполз на пол. Райнеру не было дела, пусть хоть солнце не восходит, но тут он вскинулся, засучил ногами по половицам и попытался отползти по койке назад. Порко укусил его за бедро, там, где тонкая кожа переходит в пах, и сказал сидеть тихо. «То помирал, а тут вдруг задергался, вы поглядите. Сиди как сидел». И Райнер послушался. Он не дернулся, когда пальцы настаивали на своем и мяли, поглаживали, потягивали, кажется, бесконечность. Не сжался и не оттолкнул, когда на смену потерпевшим неудачу пальцам пришел язык, а за ним и губы. Горячие, мокрые. Неумелые. Это, наверное, особенно горячило бы, если бы только у Райнера встал. Ему не было больно, не было неприятно, как и приятно не было. Было никак. Просто никак. Подмываться и то слаще. — Не надо, — выговорил он, наконец, после долгих минут молчания. — Ничего не будет. Давай лучше я тебе. — Если б я хотел дать тебе в рот, я бы просто дал тебе в рот. Заткнись, Райнер. И перестань зажиматься как старая дева. А как? Как это сделать? Тело жило своей отдельной жизнью, но Райнер попробовал вспомнить, что делал, когда хотел расслабиться раньше. Кажется, надо начать от шеи, просто уронить голову. Он попытался, неизвестно, вышло ли, но Порко и не дожидался, когда Райнер станет мягким, как пух, а может, вообще не ждал, что Райнер будет ему помогать, и окончательно взял все в свои руки. Буквально. Палец не проскользнул сразу. Входил туго, преодолевая сопротивление стенок, но Порко пыхтел и просовывал палец дальше. Больно не стало, но немного зудело, и Райнер развел колени пошире, пытаясь облегчить проникновение. Пусть засовывает, не жалко. Палец, пальцы, член. Пускай трахнет его, если так сильно хочется, Райнер не против. Порко приятный. Хороший парень. И член у него, наверное, небольшой. — Надо смазать, — сказал Райнер ровным голосом, хотя и пытался придать интонациям хоть толику заинтересованности, — иначе тебе может быть больно. Порко ответил возмущенным сопением, наклонился, и по промежности потекла слюна. Палец туго вышел, собрал ее и вошел легче. Через пару минут и пару порций слюны Порко прибавил второй. Два пальца внутри чувствовались уже куда ощутимее. Райнер уперся пятками в край койки, поднял бедра, облегчая им путь. Задница от горячих пальцев и трения горела изнутри, стало жарко. Райнер оперся на локти, вдохнул и подался навстречу, до упора, до тугого и щиплющего чувства на входе. Пальцы выскользнули, Райнер качнулся за ними, но вместо горячего тела почувствовал струю холодного воздуха прямо между растянутых ягодиц, а следом теплый и мокрый выдох — и пальцы, заново смоченные, вошли в него снова. Райнер дернулся, сладко напрягся и охнул, когда сочащаяся головка шлепнула по животу. — Ну вот, — шепнул Порко, жарко ее облизывая. — Вот, что надо, чтобы тебя завести. Все через жопу. Все-то у тебя через жопу, Райнер. Райнер упирался затылком в матрас, шипел и шарил по простыне руками, когда Порко сосал ему. Долго, жадно, с почти нездоровым упоением заливая лобок смешанной со смазкой слюной. — Вставь, — попросил Райнер, остро чувствуя, чего не хватает. — Вставь пальцы, Порко. Пожалуйста. Порко только приставил, а он насадился сам, схватившись за скользкую от слюны кисть. Он имел себя этими пальцами, одновременно толкаясь в мокрый рот, и кончил туда же, крича, трясясь и заливаясь слезами. — Зачем? — спросил он, когда слюна успела подсохнуть, а Порко выхлебал целый графин воды, пытаясь смыть с языка вкус семени. — Зачем тебе это? — А что, — огрызнулся Порко, — не понравилось? — Понравилось, но… Порко, это же я. Порко глянул через плечо, потом развернулся. Его член, не такой, надо сказать, и маленький, тяжело покачивался под крепким животом. — Ты спас меня. Буквально ожил, чтоб вытащить из пасти Атакующего. Это, считай, благодарность. — Секс? — удивился Райнер. — Жизнь. От окна ощутимо тянуло холодом. Райнер поджал ноги, вывернулся, выдернул из-под себя одеяло и нырнул в тепло с головой. Но скоро вынырнул, чтоб поглядеть, где Порко. Тот так и стоял с опустевшим графином в руках и поджимал по одной озябшие ноги. — Иди сюда, — позвал Райнер и откинул край одеяла. — Согрею.