Цейтнот

Марк заваливается к нему домой в районе трех утра. Он какого-то черта частично мокрый, шатается, когда ему приходится двигаться, и бубнит себе под нос. Взгляд у него затуманенный, на шее некрасивый свежий засос и там же пара следов от женских губ, оставленных вульгарной ярко-красной помадой. — Если ты думаешь, что тебе здесь рады в три утра, то ты ошибаешься, — говорит Назар, но открывает дверь шире, пропуская его внутрь собственной квартиры. В который раз. Марк поспешно заходит внутрь, как-то слишком быстро для пьяного снимает модные дорогущие кроссовки, дважды запутывается в рукавах парки — Назар показательно не помогает ему, сложив руки на груди. Вотяков, вообще-то, совсем не удивлен: напившийся Маркул здесь уже раз пятый за два месяца. Они никогда не говорят об этом. Просто Марк приползает к нему среди ночи (от него часто несет слишком приторными женскими духами, что раздражает), Назар впускает его и половину оставшегося для сна времени бодрствует. Утром Марк всегда уходит. В этот раз все с самого начала идет не так: Маркул не сразу идет спать в гостевую спальню, а опускается в прихожей на пол, закрывая ладонями лицо. Спокойно смотреть на такого подавленного Марка у Назара просто нет сил. Он опускается на корточки и отнимает его руки от лица: — Марк, иди спать. Маркул в ответ мычит и лезет обниматься. Вотяков терпеливо выдерживает пару молчаливых минут: — От тебя бухлом за километр разит. Иди спать. Пожалуйста. Марк встает и медленно уходит в комнату, когда он поворачивается, Назар видит в его взгляде какую-то особенную тоску и обреченность. Перед тем как дверь закрывается, он слышит: — Блять, как же я тебя люблю. Назар вздрагивает и чувствует, как к горлу подкатывает неприятный удушающий ком.

***

Утро застает врасплох их обоих. Назар выходит из своей комнаты и встречает на кухне Марка, судя по мученическому выражению лица, страдающего от похмелья. Вотяков не знает, что его удивляет больше. То, что Маркул не ушел с утра или то, что он пытается приготовить завтрак. — Спалишь мне кухню и точно больше в жизни сюда не попадешь, — хрипло говорит он, складывая руки на груди и опираясь спиной на дверной проем. Марк в ответ сжимает губы в тонкую линию и хмурит светлые брови. — Ничего не хочешь мне объяснить? — спрашивает Вотяков, подходя ближе. — Нет, — отвечает Маркул и протягивает ему чашку с дымящимся кофе. — А ты хорошо подумал? Марк буквально физически чувствует его напряжение и косится на стопку чистых белых тарелок, стоящих в опасной близости от назаровских рук. — Ты злишься? — спрашивает он. Назар в ответ истерично смеется: — Нет, Марк, я не злюсь. Я, блять, в ярости! Маркул молчит. — Ты, сука, припираешься ко мне уже второй месяц, пьяный в говнище, с долбаными засосами на шее и воняющий приторными духами. Приходишь среди ночи и уходишь утром, ни слова мне, блять, не сказав! Марк еле уворачивается от летящей в него тарелки: — Пожалуйста, успокойся. — Я тебе сейчас, блять, дам: успокойся! — еще одна тарелка летит на пол. За ней еще несколько. Назар кричит и бьет долбаные тарелки. У Назара, блять, истерика. — Почему я, Марк? Почему не Мирон? Почему не Дима? Кто-нибудь другой? — громко шепчет Вотяков, съезжая спиной по стене прямо на осколки. — Мне так уже надоело это. — Я люблю тебя, — просто отвечает Марк, опускаясь рядом с ним на корточки и кладя руку ему на щеку. — Марк, — задушено шепчет Назар. — Мы ведь столько раз обсуждали это… Маркул быстро целует его, прижимаясь губами к губам, и уходит. Когда Назар слышит звук закрывшейся двери, по его щеке стекает одинокая слезинка. Цейтнот. У него не хватает времени на обдумывание следующего хода. Он тоже. Он тоже.