Не вернулись

      Тяжелы августовские ночи. По-летнему душные, назойливо тихие. Такие ночи, каких не хотелось бы вовсе. Все не так в этой глухой тиши, через которую лишь иногда проносятся сонные отзвуки спящих лошадей и солдатский храп. Но все теряется в пространстве, растворяется в нем, как капля крови в бушующей реке, словно и не было никогда этих звуков. Никаких. Одна устойчивая тишина, прожирающая сердце до самых глубин. Зуб на зуб не попадает от леденящего страха, набежавшего как враг – внезапно и безумно.       Но в ночи ли дело? Не душно же совсем, вроде, даже наоборот: чувствуется, что осень не за горами, но легкий ветерок все же веет теплом, да и земля даже не остывшая. И спать под открытым небо – любо-дорого. Чистейшее небо, все в ярких-ярких звездах, которые то появятся там, то пропадут здесь. Рассыпались, алмазные, по тьме, и не так черно сразу. Не любо ли? И пусть земля не кровать, но чем же сено не матрац, чем потертая, перелатанная жилетка не одеяло? Нет, братец, не ночь виновница тревог. И не она вовсе заставляет сжимать в ладонях крест…       Обрывистый и скорый шепот срывается с искусанных губ молитвой. Сколько просьб на одного Господа, сколько мольбы ему одному. Отчаянной силой заполненные слова, которые рвались бы криком, не будь вокруг столько спящих солдатиков, слетают в небо одно за одним. Как жаль, что не долетят. И знается ведь разуму, что не услышит Господь, от того сильнее жмет сердце под ребрами, сдавливает без конца вздымающуюся грудь. Дыши не дыши, а перед смертью разве значим вздох? Глупость. Все глупость и суета в последние секунды. Не успеешь даже осознать, как покинул этот мир, чего уж до вздоха...       Но губы шепчут и шепчут без остановки:       Господи. Господи. Господи. Господи. Господи. Господи. Спаси.       И не замечается сразу, что шепот перестал быть таковым, добравшись до хрипа, до тревожащих чужой сон звуков. Все мешается в голове, как в асфальтном котле, и каждая мысль клеймит тело мелкой дрожью.       – Эй, ты! – откуда-то слева раздался приглушенный голос.       Не до него.       Деревянный крестик без веревки, которую пришлось оставить где-то в тесном вагоне по пути на фронт, впивался в грубую кожу ладони, оставляя на ней краснеющее пятно по форме. Кажется, что вот надави посильнее и лопнет, обагрив деревяшку. Но так попроще: чувствуется боль, приходится переключаться, отбрасывать на толику секунды страх, граничащий с безумством. Так проще.       – Слышь, чого говорю!?       Чья-то тяжелая рука грузом свалилась на плечо. Испуг, со всей дури врезавший по лицу, заставил сию же секунду подорваться и отползти в сторону, едва сдерживая в горле крик. И дикими глазами смотреть на виновника, который, кажется, перепугался не меньше.       – Дурной, шо ли?! – возмущенно, но тихо, чтоб не перебудить весь Дон, проговорил голос. Какой-то солдатик, стоящий в полуметре, в упор и удивленно смотрел на трясущегося богомольца. – Ты че дергаешься-то, дурень?       В ответ ему ничего, кроме громкого и частого дыхания, не поступило. Парнишка даже с места не двинулся, так и замерев – испуганный и трясущийся. Напавшая на его лицо бледность в ночном свете ну совсем уж поровняло паренька с какой-то статуйкой. Стало немного не по себе от его вида.       – Говорить шо ли не вмиешь? Не ври, я слышал, як ты тут Господа бидного донимав. Чого трясешься весь? Живой хоть? – солдатик сделал шаг, опустившись рядом с беднягой, удобно пристраиваясь на сене, накрытом какой-то дырявой местами тряпкой. – Я Григорий, – протянул руку, – Но меня тут Гриней зовут. А ты кым бушь?       – Я-я…       – Заговорил! – солдатик хлопнул той же рукой, что и подал, по плечу пареньку, от чего тот аж отшатнулся. – Думал ужо, шо ты немой. Ну, як звать тебе?       – Коля… – выдохнув, шепнул паренек. – Просто… П-просто Коля.       Страх начал отходить. Медленно, но верно, уходя из скованных ног, облегчая движения, усмиряя разбушевавшиеся легкие, а кровь наконец перестала пульсировать в ушах и висках. Перед глазами все еще ходили темнеющие круги, да и голова так предательски кружилась и пошатывала, но, несмотря на все это, получилось даже вздохнуть полной грудью и рассмотреть нежданного гостя.       Сидит. Разодетый во все, что только бог послал: тут тебе и галифе, и какая-то рубаха нелепая, и кепка кое-как натянутая на голову, из-под которой слегка вылезали вьющиеся прядки волос. Усы под носом смешно растопырлись по сторонам, а густые брови собрались на переносице, хмуря его молоденькое лицо.       – Ага, – как-то задумчиво протянул солдат, поглядывая то на бледного как мел парнишу, то на все еще крепко сжатый его кулак. – Ну, слухай, Микола, ты чого тут лоб бьешь Господу в ноги?       – А чего? – растерянно спросил парень, шмыгая носом. – Нельзя, что ли?       – А нельзя! – ладонью хлопнув по земле, шепнул солдат. – А якщо и можна, то не ночью же. Спят все, голова твоя дурная, а ты тут разошелся. Я вона, где сплю, мне там чуты все, а поруч с тобой глянь, сколько солдатиков. Им завтра кровушку лить, а ты спать мешаешь, глупый.       – Одному тебе только и мешаю, – помолчав немного, буркнул парниша. Он свободнее уселся на краю, отвернувшись немного от собеседника и, ухватив из-под тряпки соломинку, начал крутить ее меж пальцев. Расправив сжатую в кулак ладонь, он вновь принялся рассматривать крестик, грустно осматривая его краешки.       «Кровушку завтра лить…» – назойливо отдавалась в голове пущенная этим солдатиком фраза. И снова будто молотом пробило грудь, снова страшные мысли полезли в голову. Гони не гони, а по новой думаешь, как по утру, под крик командира вскочишь и заведешься быстрее сердца. Не проснулся еще, а уже бежишь на строй, хватаешь дрожащими руками винтовку, раз эдак второй за жизнь, и стоишь. Стоишь и ждешь, пока не скомандуют разойтись по окопам.       Нос неприятно защипало.       – Слышь, Микола…       – Да отстань ты! – парень дернул плечом, повернув слегка голову. – Чего привязался? Не буду я больше, ступай себе с Богом…       – Точно не бушь?       – Ох… Да не буду я, не буду.       – Вот и правыльно. Никакой господь тебе ужо не поможе, а от крепкий сон может и спасет от пули в лоб. Так шо…       – Ничего меня уже не спасет, – тихо, себе под нос буркнул парень, закрывая глаза. Уже и пожалел, что сказанул такое, но что теперь поделаешь.       – Ну, якщо и ничого, то хоть отоспишься. А вообще, звидкиль такий пессимизм, Микола? Ужели хоронишь себя, молодчика такого? Дергаешься як хорошо, ловкий значить, а чого тобы такому ловкому вмирать? – солдатик как-то сочувственно, пусть и не видел этого его недовольный знакомый, глянул на спину парню, которая, если присмотреться, все еще немного подрагивала. Жалко так стало мальчугана, хлюпенький он какой-то, маленький совсем. Авось не зря молится-то.       – Много ли веселого, чтоб радоваться? Утром на Деникина идти… На Деникина! Ты хоть знаешь, кто такой Деникин? – невольно стискивая зубы, парниша громким шепотом заваливал солдата вопросами, давя злобу.       – Ну… Чув про нього всякого. Беломордый, шо ще говорить. Вусатый небось, як вси эти, дивиться гордо, будто вси ему должные ходять, – солдатик поморщился, будто разом стакан крепкой опрокинул. – Тьфу, офицерье!       – Точно, такой, – на выдохе произнес парень.       – Ну и чего ты через нього тоди трясешься, Микола? – подсаживаясь ближе, бодро заговорил собеседник. – Мы этому вусатому покажем, як надо воевать! Розумиешь, они ж…       – Не из-за него, – перебил парень.       – А шо тоди? – солдат стянул с головы кепку, подсев ближе.       И снова повисла тишина. Где-то рядышком в траве шумно надрывались сверчки, стараясь, кажется, перекричать друг друга, так звучно заходились они. Теплый, усилившийся ветерок тревожил взлохмаченные пряди волос, нежно касался обветренной загорелой кожи. Ночь, полная гнетущего спокойствия. Уже утром здесь будут разрываться снаряды, ломая пополам землю, а вместо ветра засвистят свирепые пули. На эту вот, на зеленую мягкую траву, к которой так и хочется прижаться всем телом, ощутить приятный холодок и оседающую росу, попадают окровавленные тела таких же, как и этот сухой парнишка солдатиков, и пропитают алым соком здешние места. Горький привкус крови застрял в горле комом. Молчание затянулось надолго, а ответ не торопился быть произнесенным. Но вот, губы дрогнули, и из приоткрытого рта едва слышно донеслось:       – Смерти.       – Чого смерти? – не понял солдатик.       – Боюсь.       Послышался протяжный свист и тут же оборвался, потому как источник опомнился и быстро прекратил, но вся та эмоция, вложенная в этот звук, ушла и пятки и пробежалась обратно холодком по спине. Солдатик как-то сразу подзамялся, пошарил руками близ себя, потеряв удобную точку опоры. Пальцы потянулись к усам, покручивая правый кончик, а глаза, взгляд которых до этого в упор сверлил спину паренька, упал в землю.       – Ну… Нет ее ще, а ты ужо…       – Да как же нет, – резко обернувшись, паренек от волнения повысил тон, на что его собеседник спешно шикнул. – Как же нет, если она мне вот, – пара хлопков по затылку. – В спину дышит холодом мертвецким. Я ее на руках своих чувствую, понимаешь? Как с поезда сошел, так и чувствую. Ходит за мной, костлявая, так и хочет скорее справиться… А я… Я не хочу умирать, понимаешь? Не хочу! Жить хочу, не в земле гнить! – на глаза, как на зло предательски накатили слезы, тут же хрусталиками срываясь с век и разбиваясь об землю.       – Ну тихо! – солдатик, завидев слезы на парнише, порядком потерялся. Что делать в подобных ситуациях он не знал, от этого положение только ухудшалось. – Утрись сейчас же, дурень глупый, утрись! – не дожидаясь, пока собеседник сам возьмется за себя, солдат шершавыми, в мозолях и царапинах руками принялся смахивать с его щек слезы, грубоватыми движениями оттягивая их к вискам. Со стороны – смешно посмотреть, но что поделать.       – Смерти боится… Придумав ще, – хмуря брови, продолжал солдатик. – Ты не поняв, за яким бесом ты тут? Не зрозумив, за шо кровь-то людина лье? А я тоби скажу, за шо… – наконец, он закончил терзать раскрасневшиеся щеки парниши, отстраняясь от него и вновь хватаясь за кепку. – Я тут с лыпня мисяца ось этими руками белую гадину душу, не даю ей, сволоте, земли моей и горсточки торкнути. Тому як знаю, – солдат сильнее сжал кепку. – Якщо гадина ця прорвется – все! – не буде тут ничого, як будто й не було! Слухай, родный, я за землю свою борюсь, за Родину! От за шо я готов вмирати, а того и смерть мне не страшна. Я розумию, за шо вона меня до рук прибере, мне бояться и не нужно. А от ты, дурня, так и не зрозумив, а потому и сидишь тут як осиновый лист трясешься и землю слезами поливаешь.       Солдатик как-то резко переменился в лице: горящие глаза слегка потухли, взгляд, упавший в землю, так и не поднялся выше ее владений, а венка на лбу вздулась, незаметно пульсируя под кожей. Парниша слушал и наблюдал за его бурной, тихой речью, не смея даже пискнуть. Слова – перебивчивые, иногда непонятные – рвались с его уст так крепко и уверенно, будто он не говорил, а читал заученную наизусть поэму, которая каждый раз как первый трогает его за все самое живое, что есть в душе. Волей неволей, а даже у слушателя что-то загорелось в груди. Он не из здешних мест, далек от донских полей и степей, поэтому ему сложно понять дрожь в руках собеседника, но сердцем, этим небольшим куском мышцы, он все же почувствовал важность. Всякую важность за всякое. Хотелось сейчас же все это высказать ему, отблагодарить так, как может и не может, но…       – Светает, – коротко сообщил солдат. Тут же поднимаясь с места и отряхиваясь, он понуро натягивает кепку на взбитые кудри, вздыхает шумно и, бросив взгляд на совсем уж притихшего парнишу, подытоживает: – Смерть, братец, вона не за спиной. Вона в голови твоей. Пока вона там, як не гони, а страху место найдется. И тоди уже вин тебе загубить, а не пуля.       С этим и закончил. Прошелся согнутым пальцем под усами, запустил руки в карманы галифе и пошел, оставляя своего сослуживца один на один со своими мыслями. Никто из них до самого подъема так и не заснул, а на утро, как и обещала судьба, пошли в бой. И не вернулись.