Девять

После того, как рухнула цивилизация человек остался совсем один без своих современных гаджетов, стиральных машин, умных домов и набитых готовой едой прилавков. Но каждому времени дается свой гений, он то и задает ритм жизни всего человечества, он и создал прототип живой машины, с помощью которой нынешний мир есть такой, какой он сейчас. Живые машины! Кто бы мог представить еще 200 лет назад, в далеком 2020 году, что подобное возможно?! Нас кропотливо создавали из «живого материала», подвешивали на крюки и проводили через наши тела электричество. Не знаю, сколько мне подобных, но в бараке, где я родился и проживал свои первые месяцы до меня уже висело несколько десятков, пока некоторых из них не сняли, не поставили у входа в барак, дожидаясь, пока каждый пучок проводов не отдаст последние искры на благо человеческому роду, и не вывозили туда, откуда не возвращаются. Мы были все, как один, словно ровный отряд оловянных солдатиков, беспристрастные, заледеневшие и обездвиженные. Наш хозяин не часто заходит к нам, бывает, что мы не видим его неделями, единственное, что он должен делать – это раскачивать нас на железных крюках время от времени. Это больно, но терпимо. Больнее всего наблюдать, как меняется лицо хозяина. Вот он совсем не смотрит на тебя, совсем, даже ни капельки, вот он опускает взгляд, осматривая то, что называется твоим телом, хмурится. Это единственная радость, которая у меня есть – наблюдать, как он пыжится, пытаясь раскачать меня сильнее. Ему это удается с трудом. Покрывшись испариной и нахохлившись словно индюк, он толкает меня, но руки, вот беда, соскальзывают с одеревеневшей плоти, и хозяин тыкается головой мне в грудь. О, боже, как это смешно! Я бы насмеялся вдоволь, будь у меня возможность открыть рот. Хозяин бубнит под нос ругательства, размахивая руками, мужицкое лицо зеленеет и его мутит. Но после моей минутной радости приходит черед человека «заламывать мне руки». Преодолев рвотный позыв и собрав все силы, чтобы удержать содержимое желудка там, где ему самое место, он принюхивается. Нос хозяина почти неотличим от носа гориллы, большой и черный, как смола. Хозяин, как притаившийся зверь, вдыхает и выдыхает тот отвратный запах, от которого его мутило еще мгновенье назад, весь в поту, весь внимание к единственному, что занимает все его естество в этот злосчастный момент – моему запаху. Если я мог бы сжаться, я бы сжался, если бы смог отвернуться, я бы давно это сделал, но мой взгляд обездвижен, а ноги… я не знаю, есть ли у меня они, быть может, когда-то и были, но у теперешнего я есть только запах и только им я могу влиять на внешний мир, и он же решает, как долго мне висеть на крюке. Достаточно нанюхавшись, хозяин расправляется и смотрит на меня в упор, время играет злую шутку, останавливаясь и давая ужасу поглотить мое тело, я горю под прищуром черных глаз хозяина. - Не сегодня, - холодно срывается с губ человека, когда он отворачивается от меня. Сковавший меня ужас отступает, не так трудно противостоять ему, когда хозяин по-своему похвалил тебя. По запаху можно определить, насколько прогнило тело и способно ли оно вообще проводить через себя электричество. Это моя жизнь, измеряемая не часами и даже не днями, а периодами между болезненными раскачиваниями на крюке. Быть может, я один такой среди сотен тысяч мне подобных, который еще помнит, что такое жизнь по ту сторону бетонных стен барака. Может меня не так собрали, может в какой-то момент человек, что собирал меня допустил оплошность и сам того не ожидая даровал мне способность мыслить и чувствовать. Я часто думаю об этом. Есть ли подобные мне? Страдают ли они так же, как страдаю я? О, если бы балка, к которой прицеплен мой крюк на миг, буквально на секунду, могла бы развернуться на 180 градусов, или крюк мог бы развернуться, или цепь от случайного порыва ветра зашаталась бы и повернула мое тело лицом к висящим позади меня собратьям! Но… что бы я там увидел? Мои руки не двигаются, тело соткано из кусков человеческих останков и раскуроченных проводов, я не чувствую наличие губ, скорее всего от того, что у меня их нет, вместо них зияет дыра, черная как сама преисподняя. У меня нет носа и глаз, одни зрачки или их подобие. Я вижу мир как через увеличительное стекло, ничто для меня не остается незамеченным, я вижу хозяина, капли пота на его коже, поры, выделяющие пот, алую кровь и пропитанные ей мышцы. Я есть ошибка или мы все большая ошибка аморального, нечеловеческого прогресса? Все изменилось, когда появилась она… В барак насильно затолкали людей, среди которых были одни женщины, некоторые из них были совсем юны, у них еще не успела сформироваться грудь. Голые, замерзшие, они цеплялись друг за друга, ища укрытия от десятков алчных взглядов окруживших их военных. Мужчина с черной бородой вышел вперед, довольно оскалившись, словно вышедший на охоту хищник. - Эта, - холодно процедил он, указывая не девочку лет 15. - Нет, только не Лизи, - кричит кто-то из толпы женщин. – Возьмите лучше меня! Вперед вырывается женщина лет 40-45. У девочки такие же карие волосы, как и у нее, тот же вздернутый нос и усыпанные веснушками щеки. Легко представить их обеих среди обломков погибшей цивилизации, выживающих в диком и враждебном мире. Им просто не повезло сегодня оказаться здесь, в моем личном аду. - Не трогайте мать. Делайте со мной все, что угодно, но только не трогайте ее, - жесткий и непоколебимый голос девочки разносится по бараку эхом. - Маленькое отребье! – звонкая хлёсткая пощечина. То была рука военного, который еще с самого начала положил глаз на Лиззи, статную, хрупкую словно осиновый лист, девочку. Он хотел видеть ее растерзанной и жалкой, льнущей к его ногам. С явным садистским удовольствием он жадно смотрит на нее. Губы кривит довольная, похотливая улыбка. Он ждет, когда девочка завоет от боли, слез – неважно. Ему нужно услышать хотя бы малейший всхлип. Мужчина застывает в предвкушении. Но к его удивлению Лиззи, вытерев разбитую губу, смотрит на него в ответ. Столько силы и гнева излучает ее взгляд! Столько непокорности и воли в синеве этих глаз, что мужчина невольно дрогнул. Но спустя мгновение, придя в себя, он багровеет от злости. Удары обрушиваются на хрупкие плечи. Лиззи падает не в силах удержаться на ногах. Мужчина не желает видеть взгляд девочки, он хочет ее разрушить. Разрушить. Разрушить. Разрушить. Бьется у него в висках. Так он сможет спрятаться от этих глаз, так не робеет жалкая душа под тяжестью чужой. То, что было после, я помню лишь урывками. Вот он прохаживается по детской спине плетью и останавливается лишь тогда, когда его плеть из черной становится буро-красной. Я вижу глаза военного, абсолютно-черные, холодные, в них разливается удовольствие. Ему все мало. Ему хочется большего. Вот он разворачивает бедную жертву лицом и разводит ей ноги. Лиззи до того обессилила, что уже не шелохнется. Быть может, она потеряла сознание, но ей не дают так просто уйти от реальности и вкалывают какой-то препарат, название которого ускользает от моего взгляда. Я слышу ее дыхание, прерывистые толчки воздуха из детских легких, она почти не дышит - свистит. Я чувствую ее тепло, жар, разливающийся по коже и оголенные кости. Я точно знаю, что сейчас, когда ее женское естество уже раскромсано от осколков разбитой бутылки и бесконечных ударов плетью, а руки изуверски вывернуты в противоестественные стороны, она мечтает умереть. Ее кожу снова обжигают бычками сигарет, по ее лицу снова хлещут плетью. Она уже не плачет. Нет слез в глазах, которые почти мертвы. Последнее, что они увидят – это чужие, грубые пальцы, подарившие им вечную тьму. Военный, насладившись вдоволь детским телом, решает помочь жертве по-своему, он решает выдавить ей глаза, потому что они больше плачут. Его не заводит сухой, омертвевший взгляд. Его он бесит! Пальцы входят мягко, заполняя глазное дно. Военный едва ли не стонет под нос, ощущая, как твердеет его мужская плоть. Он давит и давит, пока большие пальцы рук полностью не погружаются вовнутрь девочки, пока последний вдох не оседает на растерзанных и побледневших губах. Смерть дышит мужчине в лицо, он вымученно и сдавленно кончает себе в штаны. Но ему все мало. Вынув пальцы из головы Лиззи, он долго смотрит на ее мертвое тело. Жалость трогает уголок его губ и затихает между ударами очерствевшего сердца. Он жалеет не ее, а себя за то, что не смог продлить свое удовольствие еще на мгновение до того, как жизнь не покинула детское тело. Его глаза наполняются жадной решимостью. Острие ножа появляется в полумраке барака, оно вонзается в бледную кожу девочки, а пальцы мужчины жадно стягивают отрезанные кусочки. Он освежевывает ее, как освежевывают животных перед их употреблением. Вокруг воцаряется тишина и даже мое тело на доли секунды перестает проводить ток. Та ночь обагрилась кровью. От увиденного я впал в каком-то роде беспамятство и, наконец-то, перестал чувствовать и мыслить. Я стал тушей, подвешенной на крюке, тупой и бездушной. Я стал никем. Не знаю, как долго я находился в этом состоянии, но стоило мне пробудиться снова, как я увидел ее, точнее то, что от нее осталась. Ей дали цифру 9 и она отвечала за бесперебойность интернета. Та самая девочка 15 лет, что была убита у меня перед глазами, висела на крюке обезображенная до неузнаваемости и проводила ток. Если бы я мог кричать, я бы кричал. Я чувствовал каждой клеточкой своего тела лютую ненависть, чувствовал, что могу дышать ею и осязать. В тот момент хозяин ворвался в барак. Он был крайне недоволен, но кроме недовольства было еще что-то. Маленькие, черные глазки судорожно смотрели по сторонам. Что-то заставило мужчину примчаться скорее в барак, забыть запереть за собой засов. Он морщил лоб совсем не так, когда ему приходилось раскачивать меня. Во всей его внешности не было и намека на отвращение, и то было даже не недовольство от того, что его оторвали от более занятных дел, то был страх. Самый настоящий, животный страх. Он исказил лицо мужчины до неузнаваемости. Понял ли он, что сейчас происходит со мной? Почувствовал ли он насколько тяжела была моя ненависть, нависшая над ним, над человеком? Мне никогда этого не узнать. Хозяин долго смотрел на меня, поджимая кулаки не в порыве ударить или защититься, он поджимал их как маленький нашкодивший мальчуган, которого отец скоро накажет ремнем. Неспешно он направился ко остальным, но так и не найдя ответа своему беспокойству, ушел, захлопнув дверь барака. Я чувствовал себя уничтоженным, задавленным злобой и ненавистью ко всему роду человеческому. Что ж, мои молитвы были услышаны, чертом ли, Богом ли – не важно. Передо мной висело существо подобное мне, сотканное из десятков останков разных людей – мертвечина, ожившая в новом собранном теле. Теперь я был не одинок. Какая ирония! До этого я думал, что мои страдания невозможно приумножить. Как сильно я заблуждался! Мое сердце горело от боли мне доселе незнакомой. Я по себе знал, как первое время, едва обретя сознание, я задыхался от мучений, как с трудом приспосабливался к ним, а теперь, передо мной висела Лиззи, и она проходила то же самое. Я ее совсем не знал и мне уж точно никогда ее не узнать, не услышать звон ее смеха, не увидеть, как озаряется ее лицо улыбкой. Мы никогда не будем гулять вместе, играть, смеяться. Небо и звезды никогда не пересекутся над нашими головами, а солнце никогда не встретит нас на рассвете. Я не утешу ее печаль, не осушу ее слезы. Лиззи… Я напрягся что есть мочи, по жилам заструился ток, чем больше мощность, тем больше боли, но мне было плевать. Я хотел забрать все электричество на себя. Пускай весь мир озарится многочисленных светом, пускай взрываются лампы от перенапряжения, пускай ночь сравнится со днем. Пускай человек возрадуется свету. Пускай купается в нем до бесконечности, мне это не важно. Я хочу лишь забрать ее страдания. Я заберу все без остатка.