the unknown

Бордово-пепельная ночь тяжело опускается на вершины гор Колорадо, и улицы затихают до самого утра. Шумно может быть только возле бара и в самых тёмных подворотнях, где копошатся крысы вперемешку с бомжами. Картман мягко и грузно занимает своё излюбленное место в гостиной и лениво щёлкает пультом. Телевизор трещит как чешуя окуня о металл и нехотя включается. Теперь можно запустить опухшие пальцы в глубокую тарелку с сырными шариками и ощутить приятное пощипывание приправы в уголках ногтей. Картман вытягивает ноги, ощущая слабый, но мерзкий запах пота, и вяло зевает: нет причин снимать носки. Ни одной. Методичное постукивание сверху — на втором этаже, не в голове, к счастью — означает, что его мать ебут прямо сейчас. Сношают. Имеют. Трахают. Ей приятно. Картман покручивает пульт в своих неловких пальцах, закидывая другой рукой сырные шарики себе под язык, и это почти его чёртов наркотик, которым можно заменять другой наркотик, который тоже — почти на грани с совсем. В его светлых глазах под тёмными короткими ресницами отражаются хаотичные движения чьих-то толстых задниц на экране, и Картман громко чихает, брызгая слюнями. Крошки летят на пол вместе с тремя шариками, обрывающих свое существование на грязном полу, а не в необъятном желудке с сотнями таких же кукурузных снеков. Телевизор работает громко и всезаполняюще, но звенящая тишина, тяжелым слоем облепившая диван, никуда не исчезает. Картман смыкает тяжелые мясистые веки и размыкает снова — почти в такт звукам со второго этажа. Лиэн Картман — отличная мать. Она всегда заботится о том, чтобы Эрик как можно меньше соприкасался с её миром, её заработком и её знакомыми. Эрик, тем не менее, каждый день видит чьи-то крепкие ягодицы на своей кухне, утром в ванной, в гостинной. С ним здороваются, ему неловко машут рукой и торопятся натянуть штаны, когда видят его. Картман щёлкает пультом, слизывая языком соль с внутренней поверхности щеки, и шевелит опухшими пальцами ног. Они всегда отекают к вечеру: вены взбухают и топорщатся, бордовые, наполненные тягучей кровью, течение которой в своём теле Картман чувствует крайне редко. Он вообще редко чувствует себя живым — с физической точки зрения. Только когда сбивается дыхание от быстрой ходьбы, а слюна смачивает солёный кукурузный шарик во рту. Эрик тащится к двери медленно, когда звон и стук становятся крайне резкими, невыносимыми, а третье хриплое «мам» остаётся проигнорированным. Он хмурится, слыша свой взрослый поломавшийся голос. Он не привык к своему звучанию за два года. Он не уверен, что когда-нибудь привыкнет к тому, что он уже взрослый. Вроде как. Замок заедает, скрипит, ключ поворачивается неохотно и туго. Картман дёргает задвижку так, что она едва не выскакивает полностью — с хлипкими ржавыми болтами вместе. Еврей встречается с ним взглядом в первую же секунду, и Картман сжимает зубы от необъяснимого, почти инфернального волнения. Кайл бледный настолько, что даже тёплый свет, попадающий на его лицо из комнаты, оставляет его серым. У еврея дрожат губы, а с кончика носа свисает крупная капля, и Картман интуитивно делает шаг вперёд — к нему, покидая покои тёплого спокойного дома и заступая на территорию безоглядной промозглой ночи. — Картман... — Брофловски мнёт потасканную шапку в руке, другой крепко держа за руку брата, которого Эрик замечает не сразу, — Картман... Картман готов упасть на колени, у него подкашиваются ноги от звука дребезжащего голоса, он готов сдохнуть нахрен, если нужно, если это необходимо Кайлу, чтобы он только перестал выглядеть так. Айк тихо кашляет и закрывает рот ладонью, а черный асфальт под их ногами на секунду кажется Картману выжженой землей. — Отец выпил и... сказал, что я красивый... У Кайла блестят глаза, а у Картмана сводит челюсть тягучей, мучительной болью. Он возвращается в комнату и выключает телевизор. Ведущая шоу не успевает сделать замечание главному герою, потому что она исчезает вместе с ним, вместе с яркой нелепой студией и всем фарсом, сопровождающим любые шоу. Картман чувствует жар, постепенно проникающий в его голову и заполняющий её до предела. Он хватает свою куртку, два свитера и три футболки из корзины с чистым бельем, забирает с кухни хлеб и арахисовую пасту и проверяет свой кошелек на наличие кредитной карты. Айк мнётся у дома, пока Кайл помогает Картману укладывать спортивную сумку в багажник. Кайл даже умудряется удивиться тому, как расторопны и точны размашистые движения жиртреста. В них присутствует намёк на какое-то правильное изящество. — Картман, это ничего?.. — Кайл шепотом разрубает влажную тишину, хотя ему совершенно не хочется этого делать. Воздух пропитывается напряжением с каждой секундой, у Брофловски начинают гореть глаза изнутри и щипать в уголках. — Ничего, — сразу откликается Картман и садится на водительское сиденье. Старый джип проседает на мягких колёсах, но кресло быстро принимает форму владельца. Кайл машет Айку рукой, и тот залезает назад и сразу закрывает глаза, пристегнувшись. Кайл располагает длинные ноги в упор, пытается сесть удобнее, но только укладывает руки на колени и отрешённо смотрит в окно. Картман заводит машину и плавно выжимает газ, заставляя подарок матери вспомнить о своём прямом предназначении. Они едут молча, потому что большего не требуется. Айк всхлипывает еле слышно пару раз и затихает. Когда Картман, спустя десять минут, смотрит в верхнее зеркало — Айк спокойно спит, укрывшись старым синим пледом. Кайл борется со сном и усталостью, но стресс берёт верх и он, виновато и нерешительно поглядывая на Картмана, проваливается в тревожную дремоту. Машина покидает город с покосившейся старой табличкой Южный парк, и Картман мягко шепчет: — Спи, Кайл, ага? Кайл хочет хотя бы кивнуть, но он только приподнимает уголок губ благодарно и сладко вздыхает. Картман смотрит на него часто и долго, когда убеждается, что дорога пустая и безопасная, и в груди у него пульсирует что-то так сильно, что сердце практически не справляется. Куда сильнее, чем после бега. Картман совершенно не представляет, куда они едут, но он абсолютно уверен, что там им будет хорошо.