your story

Уже из тёмного и чересчур длинного коридора видно, что сцену заливает яркий свет софитов, порождающий месиво из бликов в глазах. Помпезно. Внушительно. Барри такое никогда не любил; только уютное, с лёгким налётом ностальгии. Лен, вообще-то тоже, и это было почти единственное, в чём они соглашались. Только вот,

только вот имя «Лен» даже в мыслях н е д о з в о л е н о.

«Лен» — это воспоминание, чистое, незапятнанное и воздушное, существующее везде и нигде одновременно. «Лен» — это вечно горящее пламя, маяк где-то на горизонте, к которому Барри медленно, но верно идёт, пусть это и будет равно смерти. Но «Лен» — это никогда, н и к о г д, а не сравнение и не живое сердце, и Барри говорил себе это уже много раз. Обещал, клялся никогда не думать, понравилось бы ему что-то и что бы он сказал, но всё равно продолжал нарушать. Отвратительная привычка. И всё-таки, при этом продолжал и уважительно помнить. — Встречайте, Бартоломью Генри Аллен! Софиты бьют в глаза, из-за чего все зрители сливаются в единое чёрное пятно. Так ведь и есть на самом деле — все они чёрные, бесцветные и безынтересные, потому что среди них нет Лена. Леонарда Снарта. И так думать тоже непозволительно, а Барри продолжает, потому что это чистая правда. Потому что врать самому себе чересчур сложно, особенно слишком долго — ядовито-жёлтая ложь наполняет его до краёв, и приходится отряхиваться и отплёвываться. Приходится вспоминать о посиделках с Циско и Кейтлин, приходится вспоминать и об Айрис; о нормальной жизни без Леонарда Снарта. О жизни, которая у него когда-то была. О жизни, которая теперь не имела смысла. Теперь единственная цель, которая могла быть у Барри, — хранить историю о Леонарде Снарте, самом выдающемся воре в истории. О воре, который целовал его ключицы, о воре с самой очаровательной ухмылкой, о воре с удивительно большим сердцем. О воре, который умер за мир. — Автора бестселлера «Снегопад», который получил Пулитцеровскую премию две тысячи восемнадцатого года! Но даже эту цель Барри уже выполнил. Он рассказал всему миру о том Леонарде Снарте, о том Лене, которого знал. Он рассказал о человеке, которого любил и боготоворил, он рассказал о человеке, за которого готов был умереть, он рассказал об их первой и последней встрече. Он не побоялся рассказать публике о любви двух мужчин, показал всё реальным и живым, потому что проживал каждую страницу за один день своей жизни. Прожил вновь каждое свидание, первое и пятое, которое закончилось первой ночью вдвоём, в полутёмной комнате в мотеле, пропахшей какими-то дешёвыми аромапалочками. Снова съездил в Арканзас просто потому, что им захотелось, снова прижался лбом к месту между лопатками, чтобы вдохнуть запах хвойного одеколона. Барри рассказал о Лене в своей книге, которую раскупили буквально за три недели, и понял, что его больше н и ч е г о н е д е р ж и т. Что ему просто хочется снова его увидеть. Но он обязан следить, чтобы «Снегопад» продавался. Он обязан следить, чтобы о Лене помнили — иначе какой в нём смысл? — И сегодня он готов ответить на несколько ваших вопросов. Именно поэтому Барри устало садится в кресло и натягивает дежурную улыбку. Он д о л ж е н. И ради Лена он этот долг выполнит. Люди едва ли не вырывают микрофон из рук друг друга и сыплют бесконечными и цикличными вопросами: почему такая тема? Почему любовь двух мужчин? Почему? Барри терпит, потому что Лен терпел и не такое, и продолжает улыбаться. [Потому что я любил и люблю Леонарда Снарта больше жизни] [Потому что я мужчина и тоже могу любить] [Потому что вы должны знать о том, кто спас тысячи жизней] И если хоть одно из его слов останется в памяти этих толпящихся журналистов — это всё не зря. Неожиданно микрофон попадает в руки молодой девушке с блестящими глазами, — фанатка, — и она с запинками выговаривает: — Как вам пришла в голову эта идея? Сюжет? Барри Аллен впервые не знает, что ответить. Он не может сказать, что прожил каждый из этих дней, не может сказать, что Стивен — это он, поэтому только выдавливает наугад: — Мне приснилось. [Мне просто приснился мой идеальный человек] Девушка благодарно кивает и передаёт микрофон. После вопросов всегда наступает автограф-сессия, и, надо заметить, это весьма изнурительно. Барри нравилось по ночам исписывать салфетки и листки в клетку до такого, что спать вовсе не хотелось даже без кофе, Барри любил писать (куда больше, чем бегать), но писать то, что тебя просят… изнурительно. Ему будто вновь диктовали правила, а он был чересчур бунтарём, чтобы им праведно следовать. Но когда перед ним вырастает высокая мускулистая фигура в синем свитере, Барри даже не может объяснить, как ему удаётся сдерживать слёзы.

целый месяц он искал Землю без Леонарда Снарта к, а к о г о ч ё р т а

— Мне нравится, что мы с Леном абсолютные тёзки, — мужчина напротив по-Леновски ухмыляется, а Барри чувствует, как дрожат его руки. — Правда, меня так никто не называет. Но не могли бы вы написать «Лену от Лена»? — Барри просто н е м о ж е т взять себя в руки, поэтому Леонард даже будто бы обеспокоенно хмурится: — Что-то не так? — Нет-нет, — Барри от нервов улыбается в два раза шире, чем следовало бы, — всё в порядке. Сейчас напишу. Руки не слушаются. Вместо букв получаются какие-то расплывающиеся пятна. — Я был бы рад, если бы вы зашли в бар «Снеговик», мистер Аллен, — тем временем говорит напоследок Леонард с налётом улыбки на губах. — Если вы отобьётесь от кучи поклонников и не слишком горды, конечно. Желательно ближе к ночи, всё-таки поменьше посетителей будет. Барри кивает, а потом просит перерыв и долго не может успокоить слёзы, сидя в кабинке туалета, точно малый ребёнок. «Лен» — это воспоминание, трогающее его за плечо осторожно и невесомо. Леонард — это осязаемый удар прямо в солнечное сплетение, от которого всё тело содрогается и ломается, потому что долгое одиночество сделало его хрупким. Барри ждал их воссоединения. Он по-детски искренне верил, что после смерти они обнимутся старыми друзьями, а потом спрячутся где-то в Аду, чтобы расцеловать друг другу руки, а потом проходить какие угодно пытки. Только бы вместе. Барри ждал и х воссоединения. Он знал о существовании других Ленов, но никогда не хотел особо с ними пересекаться. Ведь дело-то и было в том, что других. Не его. И только этот был с л и ш к о м похож, чтобы просто смотреть на него, был похож до последней смешливой морщинки у глаз и плавных движений. Настолько, чтобы зайти в бар с абсолютно дурацким названием «Снеговик». Внутренность маленького здания была заполнена разнообразными вариантами сочетания трёх цветов: синего, чёрного и белого. Шахматная плитка, сизые стены, чёрные двери — всё подчинялось законам этого трёхцветия, от которого у Барри слезились глаза. Как и от каждого взгляда на бармена, кстати. Это были уже не те рыдания, которые ошмётками висят на твоих плечах — это почти светлая грусть, постоянно отзывающаяся болью в груди. Язва на сердце, сломанные рёбра, фантомные боли — у этого чувства была не одна тысяча названий, и каждое блёкло перед действительностью. Потому что это была бессонница. Это было невнятное бормотание в сторону общей фотографии. Это был комок из худшего, что могла подарить чужая смерть. И каждый чёртов взгляд на Леонарда Снарта, насвистывающего что-то себе под нос во время протирания стаканов, увеличивал эту боль в тысячи раз; будто кто-то откачивал из крови время-морфий. Будто Л е н, а хоронили только вчера. Леонард оборачивается и наверняка замечает его нерасторопность и маску отчуждённости на лице. Но деликатно молчит, кивая на стул. Барри выдавливает из себя усмешку в ответ — всё начинает походить на допрос. Что выглядело бы довольно забавно, сиди перед ним е г о Лен. Е г о преступник когда-то. Барри хотел бы, чтобы это был Лен, но это попросту не в правилах Вселенной — награждать. — Что-нибудь будешь? — буднично спрашивает Леонард, а Барри только задумчиво склоняет голову: — Мохито?.. — Классика, — хмыкает Леонард в ответ и начинает приготовление. Его руки кажутся такими же сильными, с крепкими пальцами, которые часто так касались его собственных, да и тела, и непослушных волос, и наверняка такие же тёплые. Ловкие, с хорошо развитыми моторикой и автоматикой. Господи, Барри, хватит их сравнивать, они разные, р, а з н ы е, параллельные и непересекающиеся — Ты и правда увидел этот бестселлер во сне? Как-то слабо верится, особенно если смотреть тебе в глаза, — и всё-таки Леонард на этой Земле слишком… Лен, поэтому он так быстро раскусил его. Этого стоило ожидать. Барри тепло усмехается в ответ, принимая алкогольный коктейль в стакане: — Нет, я видел это собственными глазами. — Я так и думал, — Леонард откладывает все стаканы и бутылки с алкоголем и, вероятно впервые за целый день, расслабленно откидывается на спинку высокого стула. Барри, чересчур внимательный к нему, подмечает это сразу и внутренне улыбается: Леонард считай что доверяет ему. Только сердце взрывается от тахикардии, и непонятно — это близость к Леонарду или продолжение осознания? — Слишком уж реалистично. — Леонард неожиданно делает паузу, почти драматическую, и спрашивает напрямую. — И вы любили его, мистер Аллен? Барри чувствует, как его горло дерёт когтями самый страшный монстр — он сам. Он сам пожирает себя изнутри, как тератома, и сам шьёт иглами по своей коже, чтобы остановить. Он хочет помнить — и он не хочет помнить. И пока никто тебя не спрашивает, определиться куда проще. Леонард же навёл на него дуло пистолета, отсчитал десять секунд и выстрелил. В ы с т р е л и л. Прямо в мозг. Благо, теперь ему не придётся мучится. Теперь и мышление, и совесть его отключены, и он истекает бессмыссленным потоком слов, за который уже не будет стыдно. — Любил? — Барри захлёбывается даже таким малым количеством букв. — Любил? Я не просто любил, я боготворил его, и если бы я мог, я бы всё отдал, хоть душу дьяволу… Лимит исчерпан — теперь брызгает и вода из глаз, и Барри задыхается в собственном пепельном отчаянии. Благо, этого никто не видел; посетители к вечеру и вправду исчезли, будто по чьей-то наводке. Он будто спит без возможности проснуться. А может мёртв, что было бы куда лучше. Только руки чьи-то, так знакомо сильные и совсем немного нежные, его выдёргивают из-под воды, осторожно обхватывая запястье. — Возможно, я мог бы чем-то помочь? У Барри вновь в мозгу что-то переключается, но теперь на безвольную дереализацию и безразличие. Он смотрит на Леонарда и н е в и д и т. Не видит ничего, кроме незнакомого человека. Не видит ничего, кроме незнакомого человека, который был в него заочно влюблён. Лен погиб. Там, за плечами, погиб, а вместе с ним и каждый его неповторимый жест. Поэтому Леонард выглядел как жалкая пародия, которая должна быть отсеяна. Ведь Лен не любит предательств. — Вы спросили всё, что хотели? — Барри постепенно успокаивается, отчасти от чужого тепла. Вытирает слёзы и собирается вставать; Леонард послушно отпускает его и криво улыбается, опуская взгляд в пол: — Да, мистер Аллен. Но не будьте совсем одни до самой смерти. Вредно для психики. Возьмите ребёнка из детского дома, например. Ещё и пользу принесёте. Барри, уже развернувшийся, чтобы уйти, вновь застывает, сгорбившись. Потому что правдивость бьёт под дых. Леонард не был и был похож на Лена одновременно. Он словно был дополнен какой-то нежностью и чуткостью, а так — почти тот же, только обидчивее, наверное. И с языком змеи, потому что яд какой-то попал в его тело со словами, который растворял теперь его когда-то непоколебимую уверенность в том, что бросать Лена неправильно. Иногда же приходится продолжать жить? Надо ведь будет кому-то рассказывать е г о историю? Барри ничего не отвечает, исчезая, будто и не заходил он никогда в этот судьбоносный бар. На следующий день возвращается. Надо было видеть лицо Леонарда — одновременно и удивление, и хитринка в глазах. — Не предложите ли вы мне свидание в собственном баре… Лен?..