Один круг ада по Данте

      Акира зажимает разбитый нос, из которого хлещет кровь, и смотрит в потолок. Рукав куртки пропитывается алым, глаза — солью, а горло — металлом. Видимо Акира слишком зависим, раз в душе не появляется ни одного осколка ярости, ни одной жалкой иглы ненависти, ни крупинки былого неистовства.       Ни-че-го. Даже былая истома, концентрированный внутривенный яд, вытекла сквозь разжатые пальцы.       Он и Шики отличаются не просто внешностью, характером и мыслями. Они отличаются эволюционными ветвями. И не расстояние вытянутой руки разделяет их, а миллиарды ебучих световых лет. Именно так думает Акира, проматывая в голове, как две секунды назад целовал сухие, будто переплеты книг, губы. То, как секунду назад Шики замахнулся, чтобы ударить его в лицо. Как мгновение назад над головой раздался шипящий голос, полный острейшей стали:       — Знай свое место, подстилка.       Последнее слово так легко и привычно режет своим неприкрытым отвращением. И от этого пространство коридора начинает давить стенами. Мелкие змейки боли расползаются по уставшим мышцам, замирая блеклыми искорками в глазах.       Губы все еще пылают после неожиданно прервавшегося поцелуя, подрагивают уголки, растягиваясь в улыбку. Но Акира стирает ее вместе с кровью, не давая выход истерике, что комом застряла в горле.       И для Акиры это почти нормально. Учитывая, что внутри у него вместо души туго завязанный узел.       Для Акиры это почти нормально. Честно-честно. По крайней мере, если сравнивать с драками на улице и сексом в переулках.       Для Акиры это почти нормально. Особенно если вспомнить, что вся его жизнь — одна большая ошибка. Одна проклятая вечность. Один круг ада по Данте.       Акира рассматривает потеки крови на сером рукаве куртки. И мысли снова юлой прокручиваются в воспаленном сознании, оставляя надколы.       Просто вылизывать Акиру вдоль и поперек, оставляя следы от зубов и багровые засосы, видимо, естественно. Просто лезть под одежду, чтобы склонить на любой горизонтальной поверхности — ничего не значит. Просто Акира действительно одна большая ошибка. Шики возвышается над ним.       Ком в горле разрастается, душит.       Переводить взгляд не имеет смысла. Он и так знает, как обжигает пламенем карминовый взгляд и как радужку пожирает расширяющийся зрачок. Он и так видит, как тянутся к нему тонкие аристократические пальцы, дабы вцепиться в шею. Чтобы обжечь. Чтобы оставить еще больше следов этой глупой одержимости.       Он и так знает, что все бушующие океаны в его глазах теперь Шики по колено. Чувствует, как иссякают залежи ртути, которые еще вчера были смертельным ядом, сейчас же — едва ли жгут меловую кожу.       Мокрая челка липнет к лицу, и Акира рваным движением откидывает волосы назад, чтобы четко видеть окна, залитые дождем. Он отворачивается в предчувствии, что скоро распадется на атомы. В предчувствии гибели. Акира медленно скатывается в пучину горькой апатии. С осознанием того, что не выплывет. Ведь как вести себя, если влюбляешься в того, кого должен ненавидеть и который презирает тебя, никто ему, блять, не говорил. Никто не советовал ему, что же делать, если тебя поворачивают к стене, срывая штаны, а единственное, что ты чувствуешь, как с каждой секундой все больше и больше осколков появляется под кожей. Все больше световых лет разницы. Никто не продиктовал ему в чертову тетрадь, как правильно сопротивляться на границе между «если начну вырываться сильнее, он отрежет мне член» и «если перестану вырываться, то наскучу ему и он перережет мне глотку».       Шики что-то сбивчиво шепчет ему в ключицы, покрывая грудь пятнами поверх еще не сошедших. Растравливает внутренние гноящиеся раны. Заставляет трещины идти паутиной.       Шики касается ребер, и пальцы у него ледяные, задирает мокрую от ливня футболку. Но Акира не вздрогнет от холода, потому что у него внутри, кроме вечной мерзлоты, ничего не осталось. Акире, по крайней мере, так кажется. Кажется, что между ним и Шики было нечто большее, чем ненависть, когда они спасались от ливня. Кажется, что бетонные стены коридора хранят его сорванный голос. Кажется, что Шики — это не кто иной, как Бог в их искаженной реальности.       Грудная клетка сжимается до размеров спичечного коробка, поэтому вдох остается в легких надломом. Хотя все, что каким-то образом касается Шики, уже покрывается незримыми трещинами.       Сердце стучит под ребрами. Стучит в ушах и затылке. Стучит, упав камнем, где-то в желудке.       У Акиры иррациональное желание пробежать несколько километров и задохнуться в осени. У Акиры, подталкиваемого венозным взглядом, лишь желание упасть на колени и начать трясущимися руками расстёгивать молнию на брюках, чтобы, пока он отсасывал, его волосы перебирали тонкие пальцы.       — Бери глубже, мышка. И Акира сделает это. Даже если из глаз потекут слезы. Даже если спазмы скуют лицо. Даже если легкие будут агонизировать. Потому что у Акиры вместо слов на губах застряют хрипы и стоны, резонируют с пространством.       Акира все сделает. И это либо помешательство, либо мазохизм. И Акира не хочет на это отвечать сейчас. Он обдумает это завтра, когда внутри все окончательно разрушится и превратится в пыль.       Его дергают наверх, упирают в стену, чтобы промерзшее тело царапали бетонные сколы. Ну действительно. Кому какое дело. Точно не Шики, который, сорвав наконец джинсы, оглядывает голодным взглядом молочно-белую задницу. Трогает, царапает ногтями и нажимает на почти сошедшие синяки. Напирает, стирает чертовы сантиметры между ними и вжимается мокрой одеждой. Пальцы впиваются в кожу до полумесяцев от ногтей, до багряных пятен, до меток, которые хочется выжечь.       Калейдоскоп событий приобретает нотки шизофренического бреда. Член, сочащийся смазкой и мокрый от слюны, входит, пускай и туго. Акира даже надеется, что сегодня обойдется без крови, и окончательно расслабляется в крепких руках. Рассыпается пеплом. Стонет в плиты бетона, не задумываясь об эхе, что отражается от стен. Ладонь на пояснице давит, заставляя прогнуться, чтобы Шики вошел глубже. Чтобы Шики сменил угол, трясь членом о чертов комок нервов. Чтобы Шики вошел полностью.       Шики плавно распирает изнутри. Парень под ним скулит, едва не срываясь на предательские всхлипы. И это — секунда штиля перед бешеным ритмом. И Акире вновь кажется, а в итоге он лишь стонет. Стонет. Стонет. Пока не срывает голос, переходя на хрипы и срываясь в скулеж. Маленькая смерть на выдохе и маленькое воскрешение на вдохе. «Шики» почти беззвучное, на грани, потерянное в многочисленных смертях. А в голове бьется вместе с бушующими волнами давно оледеневшее сердце. И с каждым ударом отколовшиеся осколки кромсают все внутреннее.       Кожа под пальцами мгновенно накаляется, плавится и покрывается крупными мурашками. Каждый взгляд, каждая деталь такая незначительная, ощущается штыком под ребра.       Стены сжимаются сильнее. Акира захлебывается, пока в него вдалбливаются, как в последнюю уличную блядь, и в голове речитативом крутится. Боже, Боже, Боже. Будто он и вправду выбрал Шики своей религией. Будто бы он свихнувшийся фанатик.       Ветер залезает пальцами под одежду, напоследок сжимая горло в приступе хрипа, чтобы еще безнадежнее, еще тише выдохнуть — Боже. И Акира почти кричит, сжимает широкие плечи, не замечая, как под ними, увлеченными и забывшими обо всем, образовывается настоящая лужа. И с каждой секундой он все отчетливей понимает, что тонет-тонет-тонет. Внутри пепелище, самое настоящее, и штырь под ребрами врезается глубже. Нечто внутри нещадно раздирает душу. И все рычащее, убивающие изнутри, пускающее метастазы накатывает новой волной. Шики вылизывает сжавшийся от холода сосок, обводя горячим языком ореол. Шики снимает с него оставшуюся одежду и тащит вглубь комнаты. Акиру бросают на кровать, которая пропахла ими, их ненавистью, их равнодушием. И Акира кутается в эти запахи, как в колючее шерстяное одеяло. Тело колотит озноб, забирается внутрь зачатками воспаления и скорой болезни. Бушующие океаны ушли под землю, и в глазах только отражения смерти и лихорадки.       Стены сужаются сильнее, и Акира вновь ощущает себя красивым насекомым, запертым в спичечном коробке. Бражником, который потом забавно бьется мертвым телом о стенки, если потрясти у уха.       Шики закидывает его ногу себе на плечо и врывается в слабое тело, не замечая хруста стекла. Полосует прикосновениями кожу, пачкая бледное тело. Шики так и не снял одежду. И бледная кожа, выглядывающая из-под ворота черной футболки, тянет магнитом. Акира широким мазком вылизывает шрам вдоль ключицы. И в сладкий миг, пока его еще не скрутили, выламывая руки из суставов, пока на языке ощущается солоноватый вкус, он, ведомый неизвестно чем, запускает руку под одежду, а кажется, будто проникает в душу. И там, вероятно, тоже шрамы и рубцы. И туда его, вероятно, тоже никогда не пустят.       Затапливает еще сильнее и будто озаряет мыслью, что Акира не умеет плавать, что он вот-вот задохнется. И остается лишь надеется, что вода не начнет течь из глаз. Что, когда его будут брать, вбивая пружины кровати, не началась та самая громкая, вырвавшаяся непрошеными слезами истерика. Что, когда ему будут пережимать кислород, он будет лишь стонать и хрипеть, не переходя на мольбы. Что в бетонных стенах все же осталось отражение его жизни, мигающей, будто перегоревшая лампочка.       Пускай беззвучно будет рыдать где-то под ребрами, там все равно ничего не осталось. Только штырь пробивает легкие насквозь. И Акира губами шепчет — Боже, — срываясь еще глубже в бездну. И проклинает тот день, когда дожидаться Шики стало мучительным. Внутри дождь такой же, как и на улице. Только хуже, только вечный, только вместо того, чтобы намочить одежду, затапливает основательно именно его. Бесповоротно и окончательно, мощными каплями прямо по темечку. Мысли, будто взрывы атомных бомб. Капли дождя по карнизу, будто канонада.       За хлипкими, трясущимися окнами непогода все нарастает. В щели просачивается сквозняк, пробирающий до самых костей. Свистит, и в такт ему у Акиры в душе вновь нарастает вой. Акиру трясет, болезненное наслаждение струится по телу, заставляя сжимать простыни и закусывать на запястье кожу. Но, конечно же, ему никто этого не позволит, в пепельные волосы погружается рука, дергает на себя, и в горло впиваются острые зубы. Пара особо глубоких толчков, два красных полумесяца на шее, пальцы, сжимающие бедро до гематом — и оргазм накрывает тело горячей волной. Сокращаются мышцы, выгибая тело дугой и заставляя дрожать, будто в белой горячке. Легкие агонизируют, высекая хриплые вдохи, голова наполняется тягучим оловом, сердце сбавляет удары.       Сверху ложится Шики, утыкается в костлявые плечи и дышит поверхностно. Пока Акира прерывисто утыкается в смоляные волосы, краем сознания отмечая, как капает вода с промокшей одежды. Тянется, чтобы снять ее, но перед тем, как показался бы участок бледной мраморной кожи, его руку перехватывают и сжимают так что хрустят суставы.       — Не прикасайся, псина.       Шики поднимается на локтях и, зачесав черные волосы назад, уходит. Агония растекается внутри, заменяя стылую кровь. Руки сжимаются, будто в предсмертном броске, а внутри, под ребрами — вой. Акира не удивляется, и даже сердце, усыпанное слоем пепла, не срывается в аритмию, грозясь переломать все внутри. Акира осекается: ломать уже нечего, там пыль. Вой внутри еще надрывнее, еще громче, казалось бы, куда, но он давно не ставит границы.       Шики уходит, и скрип закрываемой двери — это единственное напоминание того, что время не остановилось. Но это все равно не изменит того факта, что Акира так и остается пластом лежать на кровати, где запах равнодушия становится концентрированным, душит. Это не изменит того факта, что Акира тонет сильнее, что Акира не хочет вдыхать воздух, такой горький сейчас, утративший былую сладость. Это не заменит того факта, что завтра он проснется, объятый лихорадкой, и это будет доказательством того, что внутренняя зависимость разбила последнюю стеклянную преграду — переросла в физическую. И тело ломит в тоске по жестким пальцам и алому взгляду, что вырывают изнутри все живое, все мерно стучащее.       Акира болен Шики, и никакие ветра, никакие ливни тут ни при чем.       И Акира не хочет выздоравливать, даже если кашель сожрет легкие, а пресловутая ртуть в глазах окончательно превратится в грязь. Акира не хочет выздоравливать, потому что по-другому уже невозможно. Потому что внутри заевшей пластинкой Акира догорает вновь и вновь. Потому что даже сердце не ощущается под пальцами Потому что все это — очередное сумасшествие. Потому что Акира уже давно мертв.