Один круг ада по Данте

      В большинстве случаев я выживаю лишь по чистой случайности. Рефлексы? Мышечная память? Чутье?       Херня собачья.       С каждым прожитым днем, с каждой секундой, с каждым ударом плотно сжатых в кулак пальцев, с каждым росчерком смертоносного лезвия все больше и больше убеждаюсь, что, вероятно, это блядские звезды сошлись. Сошлись в удивительном созвездии выпрямленного среднего пальца.       «Хуй там плавал, а не счастье тебе, Акира», — шепчут блеклые косматые звезды, а я дерганно-привычно поправляю свалявшийся серый мех на капюшоне и продолжаю быстрым шагом вдавливать кроссовки в асфальт.       С потрескавшихся стекол слышится гнилой запах смерти, и ребра ощутимо скулят от недавнего столкновения с железной трубой Киривара, но я вновь выживаю по чистой случайности и вновь игнорирую все битые тошимские окна. Засмотришься в них — и они лукаво улыбнутся в ответ кривым оскалом, а я уже и не знаю, сколько жизней у плешивого окаянного пса.       Дергано-привычно поправляю капюшон и тру жесткими пальцами шею, практически царапая в районе седьмого позвонка, наверное потому что именно туда мне прицелом снайперской винтовки впился чужой — но уже интуитивно узнаваемый — взгляд.       В тошимские окна заглядывать нельзя, хотя это явно не опаснее, чем, обернувшись, наткнуться на полные киновари и венозной крови глаза. Но в большинстве случаев я выживаю лишь по чистой случайности, и мне уже совершенно плевать, уткнется ли острие нихонто в бьющуюся на шее вену.       — Ты же знаешь, что сбегать бесполезно?       Ребра вновь начинает щемить, будто правда обрела четкую форму и вновь со всего размаха полоснула по бледной коже. Правда острым песком застряёт в горле. Правда чернилами впускается под кожу.       А Шики, идущий рядом, лишь сильнее тянет змеиные губы в ухмылке.       — Мышка?       Молчу.       Веду корпус в сторону, чтобы уклониться от метнувшейся в мою сторону ладони. «Хуй там плавал, а не счастье тебе, Акира», — шепчут блеклые косматые звезды, и за капюшон настойчиво тянут.       Мир калейдоскопом кружится, и мысли кружатся в пьяном бреду. Спиной наталкиваюсь на кирпичную стену. Глазами наталкиваюсь на кроваво-красное чистилище глаз Шики. Зеницы — сердце преисподней с замерзшим озером Коцит. Губами наталкиваюсь на змеиную улыбку, острее, чем покоящийся в саях нихонто.       Ребра предательски ноют, болезненный стон застряет в перемыкающем горле. Чужие руки — но которые я узнаю из тысяч других — впиваются в открытые участки кожи.       Грозовое небо отражается в осколках окон; в осколках окон отражаюсь я, в осколках окон отражается Шики, в осколках окон отражается правда, которую хочется вместе с внутренностями выблевать сбегать действительно бесполезно.       Мои кроссовки намертво впечатаны в асфальт, окаменевшие сухожилия не тянутся, и весь я медленно у м и р, а ю. Умирают рефлексы, умирает мышечная память, умирает чутье.       С каждой секундой сильнее-больнее-быстрее.       Но, вероятно, звезды сегодня складываются причудливым узором, и я вновь выживаю, запустив уставшие руки в черные пряди, нырнув ими под кожаный плащ, обжигаясь ими о блеклую кожу.