Моей покойной Музе

Пугающий диагноз крутится в голове уже год. Ровно год назад услышал я те самые страшные буквы. Самые жестокие буквы в моей жизни. И я ни за что не хотел бы услышать их вновь. Говорят, мол, не зарекайся, ведь ты не знаешь, к чему приведет тебя такая беспощадная и испещренная крутыми поворотами дорога жизни. Но я не зарекаюсь. Я просто не хочу. Поэтому, если ваш знак зодиака рак - умоляю, соврите мне, что вы какие-нибудь весы. Обзовитесь крабом. Каким-то неведомым чудом с клешнями. Только, прошу, не произносите это слово вслух. Я не знал тогда, насколько мне будет нелегко. Не сложнее, чем Ей, конечно, но рассказывать буду я здесь преимущественно о своих чувствах. Попросту потому, что чужие передать не способен: не могу же я к Ней в череп лезть, да воспоминания в стороны разбрасывать, чувства в этом ворохе отыскивая. Хотел бы, а не могу. Но, поверьте мне на слово, моей боли вам хватит с головой. Если бы я был маленьким ребенком, а Ее болезнь - комнатой страха, то после выхода, когда взрослые заговорили бы со мной, состоялся бы примерно такой диалог : - Ну как, тебе было страшно? - Я не знаю, должен ли я был бояться, но мне было страшно. Очень. До холодных и мерзких мурашек, бегущих по моему телу. И каждое слово давалось бы мне с огромным трудом, ведь его бы приходилось насильно через ком-эверест в горле перекатывать и выталкивать наружу. Не то чтобы я не хотел... А может, и не хотел вовсе? Может, так и думал я, что ну их, эти бесцельные, бесполезные слова. Ну ее эту воду, что смешана с чувствами. По ощущениям как водка с соком: вроде сладкая, а на дне такая горечь застанет, что плеваться захочется; мерзости во всех моих мыслях, как боли в груди - сколько не забирай, не иссякнет этот источник. Но я говорил. Говорил, потому что не знал, стоило ли молчать. Стоило ли мне скрывать чувства? А теперь? Теперь скрывать их разве не стоит? Мне хочется называть Ее Музой. Хочется жить там, где детство с Ней провел. И пусть я кажусь сумасшедшим, мне легче. Мне спокойнее спится, приятнее дышится и чуточку меньше хочется сдохнуть. Потому что Она хотела. И это звучало по-настоящему жутко. Знаете, что может довести даже самого закоренелого жизнелюба до мольбы о смерти? До мыслей о том, что скорее бы уже это кончилось... знаете, нет? А вот я знаю. Я видел, слышал, ощущал, переживал вместе с Ней. И имя этому чувству, что способно волю к жизни убить - агония. Медленная, мучительная, болезненная, беспощадная смерть. Которая обволакивает тебя постепенно, не торопясь никуда, смакуя каждый момент. А ты будто на маленькие кусочки от боли каждый раз рвешься. Ты теряешь все: сначала ты слишком слаб, чтобы готовить, потом - чтобы ходить, потом - чтобы сидеть слишком долго, а потом не можешь самостоятельно есть... а затем и есть вовсе. Однажды Шутник сказал такую фразу: "Она просто устала бороться. Уже ничего не сделаешь, если у Нее нет на это хотя бы душевных сил". Я тогда разозлился, начал кричать, сказал, что он просто ни черта не понимает, не слышит и не видит, как Ей больно; что в таком состоянии и существовать сил нет, не то что бороться за это самое существование. Я не знал, почему я так злился на Шутника и так рьяно доказывал, что во всем понимаю Музу. Шутник, в конце концов, Ее сын, он больше об этом знает, он медик. А я всего лишь капризный и глупый ребенок. Но ребенок, что цепляется за любую возможность верить. И, мне кажется, что тогда, каким-то самым темным уголком своей изорванной души, я верил, что Музу можно еще спасти. Что Она сможет выкарабкаться. Что Она останется жива. Это случилось в августе прошлого года. Я не помню число, день недели и точное время, потому что мне плевать на цифры. Я живу чувствами. Мы с Шутником сидели в пиццерии на углу одной из улиц и, кажется, обедали. Ну, он обедал, а я завтракал, как часто это бывает, впервые за последние пару дней. Он ругал меня за это, потому что слишком волнуется за меня и мое здоровье. Мы разговаривали ни о чем: я что-то очень быстро тараторил, а он периодически кивал. Но вдруг на несколько секунд я затих, а затем, почему-то шепотом, спросил Шутника, глядя на него большими испуганными глазами: - Муза ведь больна, да? Сейчас Ей лучше? - Понимаешь, - начал Шутник со вздохом, - мы не хотели тебе об этом говорить, но, видимо, придется, - он смотрел на меня как-то по-особому грустно. Таким я видел его дважды: тогда и в мае этого года. Он собрался с мыслями и продолжил, - У Музы очень страшный диагноз, и... не факт, что Ей удастся выжить. - Рак? - еще тише спросил я, ошарашенно на него глядя. Шутник кивнул головой. И в этот момент у меня внутри что-то оборвалось. Я смотрел на него, словно на призрака. Я не видел ничего и никого вокруг себя. В этот момент даже мысли в голове роились беззвучно. Шутник говорил мне что-то, но я не слышал, что именно. Мир будто выключили на одно мгновение и оставили так навсегда. Когда до меня дошло, что Шутник смотрит на меня очень обеспокоенно, я попытался разрядить обстановку: - Что ж, я предполагал. Знаешь же, неизвестность рождает самое страшное в этом мире - наихудшие предположения. Я вот, увы, не прогадал. А жаль. Мы вышли из пиццерии и в тишине дошли до ближайшей остановки. Он ничего не говорил мне больше, а я ничего не спрашивал, потому что все силы уходили на самообладание и попытки сдержать слезы. Муза, моя милая Муза... женщина, что вырастила меня, что дала мне столько знаний, что привила мне любовь к чтению, что всегда говорила мне о косяках Строгой (это часто меня бесило, хоть Муза и была права в большинстве случаев), а я отрицал... Эта женщина может умереть. "Умрет", - пронеслось у меня в голове. Нет! Может, только может, но не сделает этого. - Я поеду в Дом, - нарушил я тишину. Мне нужно было поговорить с кем-то. Плевать было, кто сейчас в Доме - Луч или Яркая - главное высказаться. - Хорошо, - вздохнул Шутник и протянул мне двести рублей, - Не пей кофе на ночь, ладно? И будь к десяти, - он обнял меня и удалился в сторону нашей квартиры. А я поймал какую-то маршрутку и поехал в тот самый Дом. В Доме была Яркая. Я так скучаю по ней сейчас, ведь она уехала в феврале. Но тогда была ее смена. Я слишком хорошо помню тот день. Я зашел в Дом и, заказав свой любимый сырный, сел у окна, отстраненно куда-то глядя. Яркая же, после нескольких неудачных попыток разговорить меня, заметила, что что-то не так. - У тебя что-то произошло? Я не смог ей ответить. Я просто разрыдался, стараясь не кричать. Она вышла из-за стойки и обняла меня, а я, захлебываясь и тихо всхлипывая, пытался объяснить ей, что случилось. Помолчав немного, она ответила: - Не хорони человека раньше времени. Она пока не умерла и совсем не факт, что умрет. Еще есть надежда, если врачи борются. И это дало мне повод верить. Я был так благодарен Яркой в тот момент, что мне даже удалось измученно улыбнуться. В этот момент в Дом зашел Луч с парой коробок молока. Я, заметив его, постарался наскоро вытереть слезы, а Яркая вернулась за стойку. - Всем привет, - сказал Луч, подавая коробки Яркой, а затем, когда я хрипловато поздоровался, обратился ко мне, - Ты плакал? Что-то случилось? Я отмахнулся, мол, расскажу все потом. Луч обнял меня на прощание и ушел, а мы с Яркой продолжили общаться, но уже на более отстраненные темы. Стало легче. Настолько, насколько это возможно с осознанием того, что самый дорогой тебе человек медленно и мучительно умирает. В тот день я звонил Музе несколько раз. Я всегда срывался на истерику, когда Она не брала трубку. Я винил себя, что все эти годы не ценил Ее. Что был глупым маленьким ребенком, который попросту не понимал, что людей, вообще-то, порой теряют навсегда... а как это - навсегда? Навсегда - это когда нет больше звонков по вечерам, когда Строгая не напоминает Шутнику о том, чтобы он позвонил матери, когда по выходным больше никто не зовет на дачу, когда абонент "недоступен", когда в квартире уже долгое время никого, когда цветы поливает не Она, когда на даче не Она с удобрениями и урожаем бегает, когда не Она делает торт тебе на день рождения. Не Она, не Она, не Она... Когда ни пирожков с капустой, ни домашних пельменей. Когда не у кого остаться на ночь. Когда чай без Ее оладьев. Когда радио Маяк или радио России в одиночестве с остывшим черным чаем не из чайника и не с мятой. Когда не Ее котлеты и Оливье на любой праздник, когда нет горящей у таких родных икон свечки по воскресеньям, когда черное-белые фотографии в одиночестве, когда без букета из полевых цветов, когда в электричке ты едешь один до станции пятый километр, а затем один идешь по лесу до дачи, которую ты же открываешь. Когда читаешь Бориса Васильева и Сергея Есенина вслух самому себе, когда поешь тихо-тихо старые песни, и не подпевает тебе такой родной голос, когда без пшенной каши на завтрак, когда без вечерних прогулок, когда без мандаринов на Новый год. Навсегда - это забыть Ее взгляд, запах, мягкость волос, голос. Навсегда - это совсем, безвозвратно, необратимо. Вот что есть навсегда. Я подумал об этом и заплакал. Снова заплакал, укутавшись плотнее в одеяло, стараясь, чтобы Шутник и Строгая ни в коем случае не услышали моих всхлипов. Я не хотел ранить их еще больше, не хотел быть очередной проблемой. Мне казалось, что тогда я перестал чувствовать что-то, кроме боли и ненависти к такому глупому себе. Я боялся, что Шутник и Строгая узнаю о моих слезах, а ведь они так не хотели расстроить меня. С того момента я начал бывать у Музы каждый день. Я цеплялся за возможность приехать к ней, как только мог, потому что я боялся, что каждый мой приезд может стать последним. Как жаль, что люди начинают по-настоящему ценить что-то лишь тогда, когда это что-то потихоньку исчезает. Мы такие глупые. Через две недели наступил сентябрь. Я очень много времени проводил с Напом. Он хороший, пусть и очень активный и шумный. Я рассказал ему о том, что чувствовал, а он сказал мне надеяться. Чуда не случится, но врачи могут помочь. И с этой надеждой мне удалось прожить два месяца. Состояние мое постоянно ухудшалось, пусть я и не любил рассказывать об этом Напу, который стал мне самым близким человеком на тот момент. Он вытянул меня из многого, но и заставил потерять все. И даже за это я ему благодарен. После каждой встречи с Напом я ездил к Музе. Делал у Нее уроки, сидел до вечера, а потом уезжал домой, хоть и делать этого зачастую мне жутко не хотелось. У Музы было уютно. Очень по-домашнему уютно и комфортно. Она не выглядела на тот момент, как больная страшным недугом. О, эти славные месяцы, когда Муза не была еще столь бледной от химиотерапии и столь слабой от нее же и болезни, что совсем ее измотала (хотя, я ошибаюсь. Пока еще не совсем). Встречи с Напом и время, что я проводил с ним, помогали мне. Я чувствовал себя счастливым. В какой-то момент он познакомил меня с Резким и Странной. Странная мне не особо понравилась, а вот Резкий заворожил с самой первой встречи, настолько он харизматичен. Я слышал о них и до этого, но почему-то не видел их в жизни. Я любил проводить время в этой компании и забывать о том, что в моей жизни начинает твориться полнейший кавардак. Я думал не о болезнях и Музе, и вы не в праве меня за это судить, потому что я бы не выдержал напряжения, если бы не отгонял прочь эти мысли хотя бы на несколько часов в день. Я думал о нас. Обо всех нас и о том, кем удастся нам стать друг другу. Замечтавшись, я заблудился в лабиринтах собственных облачных замков, остался там во всем бело-розовом и неповторимо счастливом. А затем был спущен с небес на землю. Сильная ссора с Резким и Напом подкосила меня так, что первые три дня после нее я не мог встать с кровати. Я даже не звонил Музе, потому что не хотел, чтобы Она знала, насколько мне плохо. Я хотел лишь исчезнуть, потому что на тот момент у меня не было ничего: ни странных и нелепых шуток Резкого, ни Напа, ни поддержки, ни надежды. Я почти перестал бывать в Доме, а там за время моего отсутствия появился Тихий. Я не общался с ним, потому что мы не сошлись изначально. Это так странно, когда ты заходишь в любимое место два через два потому лишь, что помимо Яркой и Луча, с которыми я общался очень тесно, там был Тихий, которого я побаивался. Со временем все устаканилось: я вернулся на учебу, стал целыми днями бывать у Музы и по вечерам болтать с Лучом в Доме. Яркая в шутку обижалась, что я не заходил в ее смены. А я говорил ей все, как есть: нет времени, да и в жизни совершенный ужас творится. Тогда я стал усердно заниматься немецким, чтобы хоть чем-то себя занять, ведь думать о ссоре постоянно я не мог, а из других мыслей только возможная потеря близкого человека. Не многим лучше, правда? В итоге я с головой ушел в занятия и общение с Музой. Наступил декабрь. Было необыкновенно снежно и морозно, несмотря на отнюдь не дождливый ноябрь. Я в тот вечер сидел в Доме и готовился к очередной олимпиаде по немецкому, как вдруг со мной заговорил человек. Я не могу назвать его Нарциссом, вовсе нет, но и другого прозвища не приходит мне на ум, потому что, вспоминая его, я сразу же вспоминаю и Нарцисса. Этот человек общался со мной, но его манера общения была для меня очень пугающей. Я не могу описать это, но он и сам пугал меня тем, что был невероятно высок и мрачен, хоть и являлся оптимистом. Мы общались с Нарциссом несколько дней, а затем я рассказывал Музе веселые истории, что говорил он мне. А еще мы с Ней очень сильно смеялись с того факта, что он подумал, будто я совершеннолетний. Эх, вот что сделали со мной мои неугомонные нервы. Я стал стареть. Старел я как внешне, так и внутренне, и, увы, психологически я уже был где-то возраста Музы, ну, может, чуть помладше. И это отнюдь не радовало меня: кто из нас не хотел бы надолго остаться ребенком? Мечтать, надеяться, не искать подвоха, искренне верить и огненно любить. Но я уже был сломан, и не было мне пути назад. Малолетний старец сидел перед каждым, кто заговаривал со мной в Доме. Постепенно понимать, что что-то не в порядке, стали все, с кем я был хоть каплю близок. По мне было видно, что "так, как надо" нет и никогда уже не будет. И я слишком переживал из-за этого. Конечно, кому будет приятен тот факт, что его можно прочесть так же легко, как открытую книгу с детскими сказками? Парой недель позже в мою жизнь ворвался (скорее тихо-мирно присел рядом) новый человек. Этот год был полон странных и нелепых, а так же совершенно необычных знакомств, что слишком ярко контрастировало с общим моим настроением. Лисица была, да и, что греха таить, остается довольно тихой и скромной девушкой. С первого взгляда отметил я ее совершенно потрясающую внешность: на молочного цвета коже россыпью самых красивых янтарных камешков сияли веснушки, глаза - орехово-зеленоватые - смотрели куда-то вдаль с неисчерпаемой печалью и глубокой задумчивостью, а само лицо, словно выточенное из мрамора, отличалось довольно острыми чертами. Я был восхищен, поражен, околдован. Ей так шел ее рыжий шарф, что контрастировал со светлыми волосами. Возможно, она заметила, что я непозволительно долго смотрел на нее, потому что я помню некоторую нервозность, что проявлялась при общении. Хотя, смею предположить, что это особенность личности этой девушки. Как бы то ни было, пообщаться немного нам все-таки удалось. Это было незадолго до Нового года. И именно тогда, в тот самый день разговора с ней, я заметил, насколько же быстро летело в моей жизни время. Из-за постоянного нервного напряжения я попросту не замечал его. Мне хотелось банального отдыха, хотелось хоть раз выспаться и не мучить себя тем, что виноват. Не важно, в чем именно: в том, что сам был дурак, или в том, что другие от меня в этом не сильно отстали. Главное было больше не мучить. Все было уже по сотне раз перекручено, я сам путался в событиях: кто на кого кричал, кто вышел из дома тихо и мирно, а кто после ревел и не мог дальше существовать. Хотя, погодите, в последнем я, все же, уверен. На тот момент это был я. И мне до боли в груди и спертого дыхания хотелось прекратить быть тем, кем сделала меня злая шутка случая. Я всю свою жизнь боялся верить в судьбу, потому что вдруг моя судьба - потерять все, что мне дорого? И я не смогу повлиять на это. Никогда. Никак не извернуться мне, потому как в итоге я все равно уподоблюсь Уроборосу и сожру собственный хвост. И вся борьба на этом для меня будет закончена. Но в тот момент я отчетливо крутил в голове одну и ту же фразу: "Тебе не суждено быть счастливым. У вселенной попросту нет для тебя чудес". Время летело неумолимо. Новый год наступил будто по щелчку. Щелчок - и вот я уже сижу за столом с родителями, ковыряю вилкой салат, потому что не могу есть, и изо всех сил стараюсь выдавить из себя эмоции. Строгая очень беспокоится за меня. Она вообще всегда беспокоится, но сегодня особенный случай: ее ребенок сидит и смотрит в одну точку в Новый год. В день, когда даже этот скептически настроенный комок подростковых стереотипов верит в такое простое чудо. Она никогда не видела меня таким. Шутник пытался отвлечь ее, но я замечал, что каждый раз Строгая возвращала свой взгляд на меня, пытаясь понять, что случилось. И каждый раз не удавалось ей получить ответа. Я первым позвонил Музе. Мы говорили очень долго, а я врал Ей, что веселюсь. Не могу до сих пор поверить: я Ей соврал. По сути я часто так делал, но теперь... теперь, когда я терял Ее с каждым днем все больше, я хотел, чтобы она знала, что я не идеален. Потому что если я вдруг ошибаюсь по поводу бога, то я не хочу, чтобы она была разочарована во мне. Пусть уйдет таковой. Мы говорили ни о чем и обо всем одновременно. Я говорил, как приеду в конце зимних каникул, рассказывал о планах. А Она слушала и, судя по теплоте Ее редких ответов, улыбалась. Она всегда улыбалась самой искренней своей улыбкой. Знаете, у Музы не было той самой "дежурной" улыбки, когда ты изо всех сил пытаешься кому-то понравиться посредством лжи и лицемерия. Она в душе была все той же милой девочкой из забытой богом деревушки: Она умела по-детски солнечно улыбаться, глаза Ее светились от любви к жизни. И пусть происходило это не так часто, но умирающая пожилая девочка всегда заставляла улыбнуться и меня. Я положил трубку, как только мы распрощались, и от нечего делать листал социальные. Это было глупым занятием, поэтому я решил придать этому хоть немного смысла. Меньше месяца назад у нас восстановилось общение с Напом. Я не мог без него... нет, не жить, но чувствовать, что все в порядке. Нап, как и многие люди из моего, скажем так, привычного окружения, сросся с моей зоной комфорта, отчего потеря его доставляла мне невероятную боль и заставляла паниковать. Из всей нашей переписки в то время я помню только пару сообщений на Новый год, и то отрывочно. Но суть в память врезалась: - Знаешь, вот вроде Новый год, а я все такой же апатичный. Кажется, с этим уже ничего не сделаешь. - Новый год, как оказалось, ничего не меняет. Уже даже в это время хочется сдохнуть, вот что страшно. В такие моменты в нас и умирает вера. Затухает, как спичка которую взяли вертикально. И самое страшное во всем этом - необратимость процесса. Потому что учиться верить снова очень-очень сложно, и не каждый может пройти этот путь. Строгая и Шутник давно заснули, да и общение с Напом я прервал. Подумал, что стоит забыться глубоким и здоровым сном, все еще надеясь, что у меня это хоть когда-нибудь получится. Празднования после Нового года я помню плохо. А все потому, что мне не было до этого всего дела. Все спрашивали про Музу, а я и хотел только, что размозжить им всем головы за эти вопросы. Нервозность и слезливость сменились на злость и ненависть к окружающим. В голове вертелось: "Они ничего не знают. Не знают. Не знают. Они не могу ни черта понять ". Это било меня, словно хлыстом, потому что от этих слов все их вопросы казались мне лицемерием. А знаете, быть может, они им и были. Кем им была Муза? Просто родственницей через Шутника, не более. Они даже не общались никогда. Держу пари, даже с Новым годом и днем рождения не поздравляли, да и не знали они, когда у Нее день рождения. И это злило меня, злило до глубины души, потому что зачем им тогда было знать, как она. Они стали спрашивать это только после того, как произошло страшное. Видно, людям есть дело до тебя лишь на тот короткий миг, когда твоя жизнь заканчивается. В конце каникул я, как и обещал, на пару дней приехал к Музе, и это были самые страшные пара дней на тот момент. Я видел, как Ей с каждым днем становится все хуже: Она бледнела, прекращала есть и не могла долго находиться в положении стоя или сидя, потому что Ей было нужно прилечь, ведь организм был до невозможного измотан. Я не выдержал нервного напряжения и сбежал домой через четыре дня. Тогда, испугавшись, я некоторое время не приезжал к Ней, но Строгая попросила меня отвезти Музе книги, ведь все свои Она давно перечитала вдоль и поперек. И тогда я снова зачастил с поездками в ту советскую квартирку с особым запахом, что стоит в ее стенах и по сей день. Состояние Музы долгое время не менялось. Я был, к сожалению, рад уже и такому исходу. Мы много разговаривали с Ней по душам. Тогда я изо всех сил пытался разведать все о Ее жизни и жалею теперь, что ничего не успел, да и не додумался записать. Это был до невозможного интересный человек. Она с детства была, как выражаются в современном языке, не от мира сего, ведь Она была единственной девочкой из детей, что жили в деревне. Она общалась только с мальчиками, потому что так привыкла с самого раннего возраста, у Нее никогда не было подруг. Муза не верила людям, даже и не думала этого делать. Она во многом их не понимала и, возможно, даже опасалась. С самого детства Она читала слишком тяжелые для нее книги, обходя все запреты родителей, мол, рано тебе еще их читать. Она не была счастливой, но хотела видеть счастливым мир вокруг, и, возможно, именно поэтому Ее глаза были такими ясными и светились изнутри. Отец Ее ушел очень не вовремя: Музе было пятнадцать или шестнадцать лет, когда он скончался. В школу Она ходила за несколько километров по полю в любую погоду и никогда не любила вспоминать это время - оно было для Нее самым настоящим кошмаром. После окончания на тот момент восьми классов Муза понятия не имела, куда поступать, поэтому, ткнув пальцем в небо, выбрала пищевую промышленность. Позже, как раз во время таких вот бесед по душам, Она говорила мне, что очень сильно жалеет об этом, ведь если бы Она делала выбор с тем опытом, который имеет сейчас, то пошла бы на агронома. Она до мурашек любила цветы и растения и знала о них все, что можно было знать. В Ее доме всегда цвели фиалки. Она была замужем за слегка жестоким человеком, и однажды они даже развелись. Впервые Она поседела, когда Шутник сломал руку на школьных соревнованиях по лыжам. Всю жизнь Она проработала чиновником, контролируя качество производимой продукции лишь на бумаге. И все же, несмотря на годы разочарований, Она верила в чудо, наслаждалась жизнью, насколько могла, и любила всех нас. Я потерял счет времени за этими разговорами и не заметил, как наступил февраль. Все шло своим чередом, в том числе, к сожалению, и болезнь Музы. Она бледнела и слабела у меня на глазах, но в какой-то момент ей стало немного лучше. Затем еще, еще и еще. Она выкарабкивалась, как думали все на тот момент. Но, увы, все мы ошибались. Но об этом я узнал при совершенно других обстоятельствах. Мое общение с людьми в Доме только улучшалось, я буквально прирастал к ним, а потому я понимал, что безумно буду скучать по Яркой, когда та уедет. Я не представлял, кем можно заменить ее, такую неповторимую и необычную. Забегая вперед скажу, что ее не удалось заменить никем. Час икс близился с каждым днем, конец февраля уже пугал меня, выглядывая из-за угла. А я скрывался от него, печально спрятавшись в свое квартирное тихо. Даже к Музе не выбирался, потому как Шутник сказал, что Она простужена, и не стоит мне сейчас ехать к Ней, тем более, с моим-то иммунитетом. А так хотелось... так хотелось сорваться, добежать, обнять ее. И знать, что она останется жива, что не покинет меня столь рано и неожиданно. Что все вдруг наладится, словно по мановению волшебной палочки. Но ведь так не бывает. В нашей жизни, говорят, есть две полосы: черная и белая. Говорят, что они чередуются. Знаете, да много чего говорят в этом глупом и жестоком мире, а мы верим. Верим, потому что как же иначе? Откуда же черпать нам надежду, если не на что положиться, если верить не во что? После белой - черная, после черной - белая. Так ведь всегда будет, правда? Не хотим признавать, что иначе бывает, закрываем глаза, задвигаем плотнее шторы, запираемся от мира за сотней замков - и вот мы неуязвимы. Теперь всегда будет только белое, а если у них там что-то свое - пускай сами с этим разбираются. Я бы заперся так с Музой. У нас было бы только белое: здоровье, домашняя выпечка, детские сказки, вера в доброе и светлое, ее наставления, мятный чай и радио. И споры о взглядах, конечно же. Но, увы, это все лишь мои рассуждения. На деле бывали и белые жизни с черным пятном, и черные с белой точкой. Не бывало того, о чем говорят, а значит и убежать от этого было невозможно. А, убегая от невозможного, я совершенно забыл об экзаменах. Они ждали меня в этом году, а я, увы, не был к ним ни на йоту готов. Вот и пришлось мне, забыв про проблемы и Музу, экстренно углубляться в учебу. Не думал, что это окажется сложным для меня, а потому и заработал себе на этом фоне нервный срыв. Не могу сказать, что это нечто приятное - скорее даже наоборот: кому в здравом уме понравится четыре дня валяться с раскалывающейся головой и невыносимой слабостью. Забегая вновь вперед, как здесь уже принято, упомяну, что далее я пережил еще три нервных срыва за месяц. Но вернемся к концу февраля. Яркая уехала. На прощанье я написал в ее блокноте о том, как она дорога мне, и пожелал самого лучшего. Тихий оставался на своем месте, а Яркую сменила Незаметная, но, увы, и с ней не удалось мне ужиться, ведь я так стеснителен, а ей не нужны были новые люди. Она проработала в Доме недолго, но я упустил момент ее ухода, потому не скажу вам точное время. Я перестал бывать в Доме днем, он стал лишь вечерним моим пристанищем. Весь март я общался с Лисицей, и, знаете, кажется, я был влюблен. Не признавал этого, душил в себе чувства учебой и проблемами, забывался в сигаретном дыму и алкоголе, но понимал, что убежать от себя невозможно. Муза выздоровела. Прошла, разумеется, только простуда, но разве имело это большое значение? Я начал уж было мириться с Ее болезнью и думать, что есть еще время, что Она проживет с этим недугом не один еще год. Ошибался. Ошибался, но поездки к Ней возобновил. Вновь проводил с Ней все дни, все недели, вновь не хотел уезжать. А после случилось страшное. В тот день я был у Нее и ждал Шутника, который должен был забрать меня на такси. Мы говорили о многом, а потом, вдруг, перешли на болезнь. Она говорила, что всем наплевать, что не видит никто ничего, что не осознают ни Шутник, ни Строгая, как Ей плохо и больно. Что не видят они, что бороться Она устала, что нет сил, что хочется Ей отдохнуть. И я вспылил. Не дожидаясь Шутника, я поехал домой, кажется, забыв свой рюкзак у Музы. Мне было все равно, что происходит вокруг. Только бы дать им понять, что не правы они, что давят, что глупы. И с каждой секундой ярость моя возрастала, я все больше и больше ненавидел Шутника, Строгую, врачей, бога, да всех, кто ответственность нес за Нее. Я ворвался в квартиру, как стужа февральская, раскричался с порога, как всем на Нее наплевать. Я был фурией, что вымещала злость криком, слезами да кулаками разбитыми. И все это наткнулось на стену. Стену, что выстроена из правды, которую я не знал. Строгая молчала, ведь я пошел в нее характером, и ей понятнее всего была моя злость, а вот Шутник впервые вспылил. Я услышал так много, что не могу всего передать, да и больно мне это, но фраза, что выкрикнул он, надолго мне в память врезалась. "Врачи ни на что уже не способны! То, что Она пережила Новый год - уже настоящее чудо! Она точно умрет, никто ничего не может сделать. Нужно просто смириться". На последних словах я уже не способен был стоять на ногах. Я заперся в комнате, упал на пол и, забившись в угол, кричал. Я послал нахуй бога, я рыдал, говорил, что никчемен он и ни на что не годен. А после ругал врачей, которые даже пытаться уже не хотели. Дверь в мою комнату открыли, чуть не сломав замок. Вошла Строгая, всучила мне успокоительное и вновь вышла, дверь закрывая и что-то объясняя Шутнику. Я не слышал. Для меня в тот момент больше не было жизни. Я пропал, я закрылся, я отгородился от мира музыкой, что повествовала о счастье. И оттого было еще больнее. Все было решено. И мне лишь ждать оставалось. Дни летели, уподобившись сверхзвуковому самолету. Я умудрился помириться с Резким, мы даже встречались некоторое время, и я был по-настоящему счастлив в эти моменты. Я забыл о том, насколько мне плохо и больно. Я вновь окунулся в эмоции сентября, словно и не проходило мое счастье тогда, словно все, что я пережил за эти месяцы, было страшным сном, не более. Но болезнь Музы вернула меня с небес на землю. Я стал нестабилен и агрессивен, причем агрессия моя была направлена на самого себя, что взбесило Резкого. Мы расстались, и мне вновь стало не на кого положиться. Я ездил к Музе все реже, потому как поездки мои к Ней переставали иметь всякий смысл. Она уже не могла встать с кровати, и я возил Ей еду, чтобы Она не утруждала себя готовкой. А после я же Ее и кормил, потому что у Нее не было сил даже взять в руки ложку. Ела Она всегда с боем, и я понимал все более, что конец Ее близок. В апреле я сказал самому себе, что больше месяца Она не протянет. Не потому, что я желал Ей смерти, вовсе нет, я просто себя к этому готовил. Чтобы не дать слабину, чтобы поддержать Шутника и Строгую, чтобы не дать хотя бы им сломаться. Потому что сам я был уже переломан на тысячи мелких осколков, и не удалось бы никому собрать меня вновь. В конце апреля я настолько не мог справиться с Музой и Ее капризами в отношении приемов пищи, что Строгая стала ездить к Ней вместо меня, но и это эффекта не возымело. И Шутником было принято решение переехать к Музе, чтобы следить и ухаживать за Ней. Я понимал, что конец близок, даже ближе, чем казалось всем вокруг. "Две недели" , - думал я одной ночью, вновь заполняя свой твиттер нытьем и всхлипывая: "Две. Больше Она не протянет. Не суждено". Я рыдал и убивался, обвиняя себя и всех вокруг в бессилии перед роком. Зачем? За что? Я хотел спросить у посланного мною же нахуй бога: "За что ты так с Ней?! Она не должна умирать так! Только не Она, кто угодно, любой посторонний прохожий. Но не Она, чертов ты всевластный ублюдок, не Она! " В мае я к Ней почти не ездил. Не имел надежды на светлое, а Она не имела сознания для разговоров со мной. Все это время Она пребывала в бреду, видела красочные образы и, кажется, понимала сама, что Ей недолго осталось. Шутник закурил, я не отставал. Только вот о моем пристрастии к сигаретам никто не догадывался. И ладно. Мне было так наплевать на себя в те моменты, я думал только о Ней, о Ее мучениях. Я ругал себя за упущенные моменты, и, если быть честным, ругаю до сих пор. Это было девятое мая. День победы. Я был на параде, гулял с подругой, а после поехал к Музе. Там мы пообщались с Шутником, даже сходили поесть, пока Муза спала. Затем мы вернулись, и я проспал весь день, а когда проснулся, сразу собрался, чтобы вернуться домой. - Не забудь попрощаться, - шепнул мне на ухо Шутник. Я подошел к Музе, потрепал Ее за плечо, и Она, будто бы вдруг очнувшись, посмотрела на меня совершенно ясным взглядом. Я обнял Ее и сказал: - Пока, бабушка, - и после этих слов я прижался к Ней и чуть было не разревелся. Она сквозь бред пробормотала что-то вроде "пока, котенок". Я выбрался из Ее объятий и выскочил из квартиры, словно пробка из бутылки шампанского. С тех пор я не видел Ее живой. На следующий день, в пять часов, Строгая попросила меня приехать. Ее голос срывался. Я сразу понял, в чем было дело, и прямо как был, не собираясь, выехал к Музе. - Умерла? - с порога сухо спросил я. - Да, - сказала Строгая и расплакалась, - Я не знала, как сказать тебе, думала, что тебя это... - Разобьет, - улыбнулся я с некой иронией и без доли какой-либо радости, - Я знал. Я все понял еще утром. Весь день я не выходил из комнаты, покойной уже, моей Музы. Я разговаривал с Ней, извинялся. Не знаю, зачем, я не верил боле, не думал, что это поможет. Но мне стало легче. Не оттого, что Она меня вдруг "услышит", а оттого, что я просто это сказал. На следующий день состоялись похороны, и мои уже давно любимые детские песни, что пела мне Муза, спел мне в последний раз похоронный оркестр. Не было слез, они ночью закончились. Я уехал с поминок гораздо раньше, весь бледный и дрожащий. Оставшись один, я ревел в голос, выбивая всю боль из себя, словно молотом по голове. Успокоился, только вырубившись. Потерял. Не смог Ей помочь. Упустил. Не воспользовался всеми теми моментами, что мог провести с Ней. Не смог. Моей покойной, прекрасной Музе. Прощай в самый последний раз. И прости.