Городской Сумасшедший

Звезд с неба не срывать. Это про надежды. Несколько лет назад я перестал верить в вашего хваленого старика на небе, которого вы именуете Богом. «К чему это в самом начале?» - спросите вы. А я вам отвечу, что это даже и не начало вовсе. Начало вы после увидите, потому как начало в моем рассказе довольно размытое и отсылает нас к одному из самых переломных моментов в жизни любого человека, мой дорогой и любимый читатель. Оно отсылает нас к смерти. Но не будем об этом прежде. Лучше услышьте сначала мою историю. Несколько лет назад жил один человек. Он, по правде сказать, не то чтобы жил даже, так, мелочно влачил свое жалкое существование. А к чему же нам этот человек? Да к тому, друг мой, что именно о нем речь и будет идти на протяжении моего рассказа. Участия в истории этой я не принимал, но, тем не менее, имел счастье быть ее молчаливым свидетелем. Ну, скажете вы, был этот человек и был, что же нам с него иметь? А иметь нам с него есть что. Но, пожалуй, начнем заново, без моих уже примечаний. Герман Астров В одном небольшом городе, коих, надо заметить, великое множество разбросано по нашей стране, жил невероятно скучный человек. Человек этот совершенно не старался получить удовольствие от жизни, а потому качал из нее лишь выгоду: денежную, моральную, да всякую. Бывало, имел этот гражданин - а он был именно гражданином, и никак иначе быть не могло – обыкновение проводить целые дни, наблюдая за жизнью собственного города в самых его многолюдных местах, да еще и там, где непременно случится какая-нибудь ссора или драка. В общем, говоря простым языком, он был энергетическим вампиром. Конечно, имея такое странное увлечение, он не мог не привлекать внимания мимо проходящих людей – тоже, к слову сказать, граждан – и не мог не ловить на себе их взглядов, так как был крайне наблюдателен. Граждане эти, до мозга костей правильные и закрытые в себе люди, с чистейшим и искреннейшим непониманием смотрели на нашего героя, раздумывая по пути, что же он высматривает на столь людной площади? И, конечно же, со временем находился один из них, что был более всех заинтересован в целях нашего молодого человека. Он подходил к нему и, пусть и с некоторым стеснением, начинал расспрашивать: кто он такой, чем занимается и что на этой площади ищет. И, стоило такому появиться, гражданин наш спешно покидал площадь и шел потом на другую, на которой проводил время ровно до такого же случая. По сути, только этим он целыми днями и занимался: смотрел на людские ссоры и драки, получая от этого огромное удовольствие. Хотя, помимо этого, он имел довольно денежную работу, которой занимался ночью. Деятельность его, конечно, была не совсем законной, но меня при знакомстве с ним это не очень волновало. Со временем я, к сожалению, понял, что волновать меня это должно было, и, к тому же, сильно. Собственно, в какой-то степени из-за его деятельности мы и повстречались. Встреча эта, хоть и была деловой, насколько это возможно в продаже запрещенных веществ, надолго запала мне в душу. Было это образные пару лет назад, когда я был еще совершенно юн, и у меня, как это говорят, гулял ветер в голове. Чем мы только с моей компанией не баловались в то время. Баловство это, как вы уже, наверное, поняли, тоже законным не было. Оправдывая себя, хочу вас заверить, что тогда я был очень ведом и очень дорожил собственной репутацией «самого смелого и рискового». Сейчас со всеми этими привычками и забавами я завязал и веду совершенно правильную жизнь, а потому от тех лет, к превеликому моему счастью, остались лишь яркие воспоминания. Но я снова начинаю забываться и уходить в конец нашей истории. Вернемся, впрочем, к ее началу. Те самые пару лет назад, о которых я выше упомянул, мы с моими тогдашними друзьями – сейчас только двое из них помнят обо мне, и слава случаю, что так сложилось – решили испробовать одно из запрещенных к распространению и хранению веществ, впрочем, не вызывающее физической зависимости. И тогда перед нашей разношерстной и разновозрастной компанией встал ребром вопрос о том, где нам эту так называемую «дурь» достать. Не могли же мы, в самом деле, просто без стеснения подходить к прохожим на улице и спрашивать такие вещи. Тогда-то я и обратил впервые внимание на этого странного гражданина. Он сидел на одной из площадей и, как и всегда, наблюдал за происходящим на ней: где-то безумно громко ссорилась молодая пара, где-то плакали дети, а где-то не поделили какую-то вещь два местных алкоголика, и дело дошло до драки. Одним словом – красота, да и только. Было ему в тот день, где разгуляться. Он сидел на одной из крайних лавочек, что были ближе всего к парку, расположенному неподалеку. Мы, стараясь не вызывать подозрений – чем, собственно, их и вызвали в итоге – столпились около соседней лавки, бурно что-то обсуждая. Гражданин, заметив нас, стал заинтересованно на нас коситься, но, всякий раз, как мы это замечали, поспешно отворачивался, делая вид, что его безумно увлекает драка, происходившая напротив нас. Но было ясно видно, что до драки ему уже не было дела. Коситься на нас он со временем стал все чаще, а затем, не стерпев, подошел и спросил так тихо, что мы все в одно мгновение замолчали, чтобы хоть как-то его услышать: - Молодые люди, вам немного зеленого чая не нужно? Пусть вопрос был завуалированным, мы поняли, что именно имел в виду этот гражданин. Мы слегка опешили, так как ни один из нас не ожидал такого быстрого развития событий, а потому мы уже начинали думать, кто из нас к нему подойдет. Теперь уже каждому из нас за самого себя приходилось ускоренно решать, станет ли он отвечать. И я, конечно же, будучи самым смелым из всей нашей компании, неуверенно, но, все же, махнул головой. Глаза гражданина тут же загорелись, а на лице его отразилась, пусть и тень, но тень хитрейшей в мире улыбки. О, я готов поклясться, друзья мои, что не видел тогда, да и не вижу теперь, улыбки хитрее, чем у этого молодого человека. До сих пор, вспоминая ее, не смог я разгадать, какие чувства она собой прикрывала: не то радость от того, что удалось ему избавиться от ненавистной и незаконной ноши, не то насмешка над глупыми подростками, что хотели казаться взрослее, чем они были, не то простое безразличие и лишь небольшое опасение того, что его поймают за сим занятием. Назвав шепотом сумму, он протянул вновь руку, чтобы забрать у нас деньги, но заметил, что сумма, нами от него услышанная, нас сильно шокировала, потому как на тот момент не имел никто из нас больших денег. Как расплачиваться с ним теперь, мы не имели никакого представления, а потому стали всем нашим пестрым табором складывать деньги в руку стоящего в центре парня, который был по случайному совпадению еще и самым старшим из всех нас. Опустошив свои карманы, мы поняли, что нам хватает на покупку этой гадости. Ей богу, все еще я не имею ни малейшего понятия, на какой черт понадобилась нам эта дрянь. Пересчитав все еще раз, отдали деньги гражданину. Он, буквально выхватив их из наших замерзших рук, положил деньги к себе в карман и чуть не бегом двинулся куда-то в глубь дворов, что окружали площадь. Я хотел было пойти за ним, чтобы узнать, где обитает этот крайне заинтересовавший меня тип, но один из моих тогдашних друзей схватил меня за локоть и сказал, что никуда мне идти не следует, мягко потянув меня назад. Сделав очередное отступление, спешу сказать, что безумно жалею, что не знал тогда, чем обернется для меня и моих друзей вся эта история. Простое баловство веществами оказалось для нас столь плачевным, что не многие в итоге смогли дожить до сегодняшнего дня. Но я не стану забегать вперед и вернусь, пожалуй, к повествованию. Тогда, к безумному удивлению моей компании, я сказал спокойно – обычно на прикосновения к себе без причины я отвечал агрессией – что меня зацепил этот человек. Не просто как торговец наркотиками, как поставщик при дальнейшей зависимости, нет – как личность. Мне хотелось знать, что у него на уме, чем он живет, какие остались в этой затерявшейся душе моральные принципы. Конечно же, меня сложно было понять: простой дилер, что сам, возможно, от чего-то зависит, заинтересовал потерявшегося в себе подростка. Но я тогда был абсолютно уверен – или хотел быть или казаться уверенным – что мы с этим человеком крайне похожи, и что нам удастся, как говорит сейчас, да и говорило всегда, старшее поколение, спеться. В компании после этих слов на меня смотрели косо: это было для них в новинку. Тот, кто в каждой ситуации показывал себя твердым и беспристрастным, словно камень, кто добился в себе полного отсутствия эмоций, вдруг говорит, что заинтересовался чьей-то душой. Говорит живо и с почти детским восторгом. Признаюсь, и для меня сей факт был по истине удивителен, но показывать этого мне не хотелось. Я старался изо всех сил, чтобы не выдать с головой этого не знакомого никому, включая меня самого, мечтательного и эмоционального человека. И я был до безумия рад, когда один из, как их сейчас зовут, заводил нашей компании, сказал, что вынужден нас покинуть. За ним потянулось большинство остальных ее членов, ведь никому не хотелось оставаться с людьми, что чаще всего не смеются, а попросту наблюдают за миром вокруг себя. Ни одному из людей на этой большой в масштабах мира, но крошечной в масштабах вселенной, планете не хочется скучать. Панически бежим мы от этого ощущения, словно оно собирается проглотить нас, не жуя. Словно дети, что убегают из темных углов, лишь заслышав шорох, убегаем мы от одиночества и скуки, лишь почуяв их дух. Так уж человек устроен, и не в силах мы это поменять. Так были устроены и мы тогда, да и сейчас, ручаюсь, не изменились мы ни на грамм. Поделив предварительно наше недавнее приобретение между собой – не уверен, конечно, что получилось у нас сделать это скрытно – стали расходиться. Многие из нас в то время учились в колледже и жили, как это часто бывает у сверх меры самостоятельных подростков, в общежитии при нем. Я же не входил в число этих счастливчиков – так, по крайней мере, казалось нам тогда, что они счастливчики, на деле же было это совершенно не так – и жил в одной квартире с престарелой моей бабулей, которой давно было пора на покой. Пора было, а она все еще жила и ходила даже до самой своей смерти, не прося ни у кого из родственников – ни у меня, ни у младшей моей сестры – помощи и, даже наоборот, от этой самой помощи отказываясь. Я попрощался с каждым из компании, обмолвившись мимоходом, что встретимся мы нескоро, так как я должен был ехать в другой город к своему отцу, с которым мы уж месяц как не виделись. Запрятал сверток с дрянью поглубже во внутренний карман пальто, в котором так выгодно оказалась дыра, что позволяла скрывать вещи под подкладкой, и побрел к себе домой, наслаждаясь вечерним уже воздухом. Продрогший до костей весенний воздух завораживал меня своим прекрасным запахом. Право, не мог я насытить свои легкие, вдыхая его, чувствуя, вкушая. За шлейфами тумана и рядами провинциальных панельных высоток прятался, словно смущенная дева, которую застали в неглиже, закат. Розовый, юный, еще только едва успевший коснуться горизонта. В моменты, подобные этому, даже самая разрушенная и богом забытая провинция покажется столицей. Но столицей не страны, вовсе нет, друг мой. Она покажется столицей души. И, возможно, именно ею являться будет и после. В таких размышлениях дошел я до дома. И, стоило мне потянуть за ручку старую и обшарпанную подъездную дверь, как стало мне в тот же миг казаться, что раскрыли мой страшный секрет, что известна всем эта порочная тайна. Да, не удивляйтесь, мой читатель, тогда я, как и все люди, умел бояться. И какой бы скалой ты не был, в итоге сердце твое заноет в ощущении этого липкого чувства, и вернет тебя мыслями в детство, и будешь ты, словно малый ребенок, что только нашкодил, смотреть на всех с опаской. И именно этот взгляд всегда выдает даже самого опытного лжеца. Поднимаясь на лифте, ощущал еще большую неловкость. Вспомнил собственные строки, что написал когда-то очень давно: «Словно стальным обручем, стиснуло мне страхом ребра. И не было конца этому ощущению, и не знал я, куда от этого страха податься». Как нельзя лучше описывали эти строки мое состояние. Но, стараясь мыслить хоть чуточку здраво и откидывая пелену страха с глаз, я принял решение вновь нацепить маску безразличия и ни в коем случае не глядеть на всех виновато. Ведь виноватый взгляд сразу выдаст меня, помяните мое слово, выдаст. Уже на нужном мне этаже я умолял все существующие силы, чтобы не оказалось никого дома, хотя и понимал, что глупо мне было об этом просить. Бабуля моя, безусловно, сильная духом и крепкая телом женщина, не выходила из квартиры без крайней надобности, ведь ей, в силу возраста ее, отнюдь не легко давались прогулки. И все равно малая и неразумная часть меня желала верить, что именно сегодня вновь решит она выбраться из четырех стен не в другие четыре, как это бывало обычно, а в большой, прекрасный, пахнущий весной – а не ладаном, как эти стены – мир. И, точно услышал кто мои молитвы, дверь оказалось запертой. Я, подпрыгнув от облегчения и из ниоткуда взявшейся радости, принялся старательно ее открывать, так как замок наш имел вредную привычку заедать и не поддаваться на мои уговоры. На этот же раз все словно было на моей стороне: замок открылся тут же, стоило мне повернуть дважды ключ. Я вошел в квартиру и поморщился, вдохнув уже такой знакомый и приевшийся мне запах ладана. «Откуда же ладан?» - станете недоумевать вы, вновь увидев его здесь упоминание. Дабы не ввергать вас в сомнения и не вызывать мысленных терзаний, обмолвлюсь, что бабушка моя – истинно и до мозга костей верующая женщина. Когда она способна была еще часто совершать дальние прогулки, она ходила по воскресеньям в церковь и молилась. Мне всегда было не совсем понятно, чего она просит, да и ей, как мне кажется, тоже. Нужно было просто… просить. Заперев заново за собой дверь, пошумев и тем самым убедившись, что никого уж точно нет дома, достал я из кармана заветный сверток, со смехом мысленно извиняясь перед Иисусом, что висел аккурат на стене напротив, за то, что видит он мои грехи. Уже в голос я хохотал, когда вошел в свою комнату и когда вспомнил, что я крайне плохо делаю самокрутки, да простит меня читатель за такое простое и разговорное слово, коих, возможно, тут уже множество. Крайне плохо, но, все же, делаю, и только такими мыслями мог я себя утешить, чем и занимался, аккуратно раскладывая «дурь» на бумаге. Думаю, что не стану я описывать подробности сего действа, так как совершенно не хочу учить вас ничему дурному, ведь лучше любого знаю, как это затем может обернуться. Перейду сразу к тому моменту, как поджег я эту самокрутку и сделал первую затяжку. Затянулся я аккуратно и медленно, дабы не зайтись в хрипящем и неостановимом кашле, вызывая лишний шум. Выдохнув, я почувствовал облегчение: начинало действовать вещество, за которым так гнались мы буквально пару дней назад. И кто подумать мог, что подвернется нам так скоро такая удача, что так легко достанется нам желаемое. Но также не мог подумать ни один из нас, что за такую удачу судьба взимает огромную плату, наказывая нас и предостерегая, словно строгая, но справедливая мать. В моей голове неожиданно для меня самого появилось желание открыть окно и, свесив ноги с подоконника вниз, курить именно в таком положении. Я подошел к окну, открыл его и забрался с ногами на многострадальный подоконник, сметая на своем пути учебники и горшки с бабушкиными геранями. Уселся поудобнее и свесил ноги вниз, наружу. От нелепости и ощущения нереальности всего происходящего захотелось смеяться, и я смеялся без стеснения, словно малый ребенок, испытывающий восторг. О, как давно не давал я волю эмоциям! И пусть произошло чудо это под веществами, я был счастлив безмерно, ведь не видел больше надобности скрываться. Не видел я больше смысла в том, чтобы прятать за сотней замков того человека, что умеет улыбаться. Того самого новорожденного мечтателя, что поселился недавно в моей душе. Он хотел в небо, хотел свободы, хотел дышать полной грудью. И я, забывшись совершенно, ему это в полной мере позволил. Мне в один миг захотелось стать птицей. Обратиться каким-нибудь, скажем, незначительным провинциальным – ведь я, как известно вам уже, из провинции – воробьем и лететь вперед, не ведая преград и страха. Лететь к собственной мечте, будучи подхваченным ветром. Лететь. И, чтобы ощутить неописуемое это чувство полета, я стал на самый край подоконника, раскинул в стороны руки, зажав в зубах самокрутку, и обратил все тело свое навстречу ветру. Нет, не подумайте, я не прыгнул. Иначе как стал бы я писать эти строки? Я стоял на краю собственного окна в панельном доме на десятом этаже, разглядывая мир, что мне открылся. Стоял, дышал, смотрел и… жил. Я действительно жил в эти минуты. И не имею понятия, смог ли бы я достичь такого же ощущения жизни, будь я полностью трезв. Уже приходя в себя, я стал вглядываться в кажущиеся крошечными дворы. Я с любопытством глядел на людей, что куда-то спешили, и заметил вдруг моего нового знакомого. Он был от меня всего в паре дворов, буквально за углом, вот удача! Забывшись вновь, я чуть было не вышел прямо в окно, чтобы встретиться с ним, но вовремя опомнился: такими темпами я повидаюсь с этим молодым человеком лишь на том свете, если существует он вообще. Соскочив с подоконника, закрыв окно и попытавшись в совершенно животном угаре убрать устроенный беспорядок, я пришел к выводу, что всю вину я свалю на кота, и не пришло мне в голову даже, что кота у нас в доме нет и никогда в помине не было. Я выскочил из квартиры как был: в горчичного цвета свитере, черных брюках и такого же цвета кедах. И все еще с самокруткой в зубах. Выскочил и помчался по лестнице, съезжая иногда по перилам. Я боялся не успеть, боялся, что мой загадочный мистер решит покинуть тот двор, и никогда я больше не узнаю, где его можно будет отыскать. Я мчался после уже по улице, не стараясь даже обходить лужи, окатывая брызгами талой воды прохожих и все живое вокруг. Я бежал и смеялся так, что от смеха на глаза мои навернулись слезы. Я плакал, смеялся и бежал. Умные люди скажут, что я просто обкурился, и я с ними, право, соглашусь, но тогдашний я считал это счастьем. И, кто знает, быть может для него это счастьем и было, ведь вряд ли мог бы он показать настоящего и живого себя миру, имея привычку скрываться за мириадами дверей и носить сотни масок, меняя их по двадцать раз на дню. Буквально влетев в заветный двор, я побежал к этому человеку на такой скорости, что даже сам воздух предо мной расступался, словно вода перед Моисеем. Я с разбега сел на лавку рядом с ним, отчего гражданин подскочил и в страхе отпрянул от такого внезапного и такого взъерошенного меня. Я улыбнулся ему, пытаясь отдышаться, и вымолвил только одно: - Наконец-то я Вас нашел. Гражданин стоял неподвижно, в недоумении разглядывая меня, но затем он вдруг словно бы вздохнул с облегчением, увидев упавший возле меня окурок. - Дорогой мой, - медленно, стараясь не смеяться, начал он – похоже, что Вы находитесь под действием того самого вещества, что продал я Вам недавно. Надеюсь, вы не выбивать у меня новый товар пришли, а то и такое случается. Понимаете ли, я… - Нет, что Вы, совсем нет, - перебил я его, тараторя – Я вовсе не за новой дозой к вам на таких скоростях бежал. Будь мне нужен просто наркотик, поверьте, непременно нашел бы я кого-то поближе, - я замолчал, все еще не оставляя тщетных попыток отдышаться, но затем, плюнув, продолжил – Я, понимаете ли, прибежал, нет, не так, я прилетел сюда ради того лишь, чтобы узнать Вас поближе. - Узнать… меня? – гражданин явно опешил – И к чему же Вам, простите, меня узнавать? - Вы верите в теорию о родственных душах? – спросил я, будучи не в силах больше сдерживать своего желания узнать его. - Отчасти, но, право, причем здесь… - я вновь не дал ему закончить, отчего он осекся, рассержено сдвинув брови. - Вы моя родственная душа, - заметив недоумение на его лице, я быстро, словно скороговоркой, добавил – Нет, нет, не вздумайте меня переубеждать, я абсолютно в этом уверен. Поверьте, я в жизни не чувствовал себя так, как сейчас. Нет, боги, нет, я не под кайфом, это началось еще задолго до. Я сразу почувствовал интерес к Вам, чего со мной, понимаете ли, не бывает. Вы ведь понимаете? Молю, скажите, что Вы меня понимаете. Воцарилось напряженное, словно высоковольтные провода, молчание. Гражданин смотрел на меня с интересом, словно искал в моем воодушевлении подвох, словно заглядывал в душу уже трезвому мне и искал там этот восторг. И, судя по его хитрой удовлетворенной улыбке, наконец, нашел он нить этого чувства: - Послушайте, - начал он, прерывая молчание – раз уж Вы так сильно загорелись, я не должен дать Вам погаснуть. Но я не стану больше поставлять Вам веществ, гореть мы научимся и без них. Простите, что столь резко перевожу тему в другое русло, но скажите, а сколько Вам лет? - Шестнадцать, кажется, - ответил я, будто бы сомневаясь в собственном возрасте. На секунду я и правда усомнился: а шестнадцать ли мне лет? А есть ли вообще смысл в этих глупых цифрах? А существуют ли вообще на свете эти самые «цифры»? - Друг мой, Вы все еще не трезвы, - тяжело вздохнул гражданин – Увы, но в таком состоянии, поймите меня правильно, в таком состоянии Вашем беседа у нас не сложится. Вы чересчур возбуждены, в Вас пылает интерес, но в трезвости ли рождено это чувство? Давайте, пожалуй, встретимся позже, скажем, послезавтра. Я буду ожидать Вас на том самом месте, где Вы впервые заметили меня. А пока позвольте проводить Вас до дома, а то, боюсь, Вы не дойдете сами. - Простите, что я так резко ворвался в Вашу жизнь, разбивая собой рутину, - сказав это, я замялся, имея желание продолжить, все объяснить, но смущаясь тех слов, что лезли мне, нетрезвому, в голову. - Вы боялись больше никогда меня не встретить, верно? – заметив изумление мое, гражданин вновь удовлетворенно улыбнулся и пояснил – Да, я полностью и целиком Вас понял. Я понял даже, чего Вам от меня хочется, хотя сами Вы, конечно, еще в этом не уверены. Я ручаюсь даже, что Вы на этот момент времени еще даже и не думали чего-то от меня требовать. Вам просто необходимо было меня найти. И Вы нашли, это, безусловно, похвально, ведь не каждый так воодушевится человеком, чтобы, пусть и будучи под веществами, сорваться к нему в ту же минуту, как увидеть, где он находится. Но давайте я Вас, все же, провожу. Позвольте спросить, а как Вы меня нашли? Гражданин помог мне подняться с лавки, и я, уже почему-то на негнущихся ногах, что было крайне необычно, учитывая мое состояние пятью минутами ранее, поплелся за ним в сторону моего дома. Забавно, ведь это я должен был показывать ему дорогу, но пока что выходило в точности наоборот. Я, услышав, я уверен, гораздо позже вопрос его, достаточно долго собирал в памяти все осколки того состояния, в котором находился я, стоя на подоконнике. Ведь, не собрав это все прежде воедино, не выстроив из этого картины воспоминания, невозможно было объяснить, чем именно это являлось. Собравшись, наконец, с мыслями, я ответил: - Я стоял на подоконнике и разглядывал город. Вид был поистине прекрасен и удивителен, особенно заходящее солнце, что открылось мне, стоило только подняться выше стен панельной этой тюрьмы. Вид был удивителен, но мне пришло в голову вглядеться в людей: они были такими крошечными, я видел их, словно на собственной ладони. И тут я заметил Вас. Заметил и тут же вспомнил. Душа моя, Вы мне, конечно, не поверите, но душа моя вознеслась в воодушевлении куда-то выше всех самых высоких домов, выше облаков, выше звезд. Я по какой-то непонятной причине решил вдруг, что не выжить мне далее на этом свете, если я сейчас Вас упущу. - И Вы побежали? – с легким удивлением, похожим больше на смущение, спросил он. - Да, побежал. А что мне, скажите, оставалось? Я не мог размышлять здраво, я мог лишь позволить себе поддаться этому секундному импульсу. И я поддался. Мы все шли вперед, а по пути я изредка направлял его, чтобы удалось нам дойти быстрее. По пути я ни разу не взглянул на него, боясь не оторвать затем взора. Но он, я это чувствовал, он на меня смотрел. Причем смотрел, не отрываясь, как говорят в народе, «пожирая взглядом» душу мою, словно пытаясь высосать ее через непрерывный этот зрительный контакт. И чем дольше смотрел он на меня, тем большую я чувствовал усталость, и не совсем понятно было мне, откуда она взялась. - Послушаться собственного разума и остаться дома, вот что Вам оставалось, - ответил он, нарушая воцарившееся молчание. - Но мне казалось, что это и был разум. Желание чистое, не затуманенное, светлое. - Вам казалось, - отрезал он, ускоряя шаг. До самого дома моего шли молча, и уже не был я так удовлетворен этой встречей. В голову начали прокрадываться слабые сомнения, мне начало казаться, что я поспешил с выводами, что ошибся, что никакой он не удивительный – так, обычный дилер. И чем дольше молчал он, тем больше эти сомнения в моей голове укоренялись, тем ярче вспыхивали каждый раз, как смел я на него мельком взглянуть. Косыми взглядами удалось мне рассмотреть его: резкие, словно вытесанные из камня, черты лица, темные глаза и волосы, большой прямой нос, похожий скорее на орлиный клюв. Мне казалось, что даже не имея понятия о личности этого человека, можно было судить о жестокости его и твердости его характера. Я имел подозрение, что способен он на нечто такое, что не позволяет совершать закон, но речь здесь уже шла совсем не о веществах, нет. В мыслях моих почему-то стали вдруг мелькать совершенно жуткие картины убийств, им совершенных, и не мог понять я, почему образ его, что создал я для себя в считанные мгновения, так хорошо смотрелся в них. - Неужели Вы думаете, что я способен на убийство? – вдруг спросил он так неожиданно, что я дернулся в страхе в сторону. - Как Вы узнали? - Люди часто оценивают меня по внешности именно как убийцу. Не подумайте, что я стараюсь романтизировать этот образ, мне такие суждения даже, право, неприятны и обидны, но, видимо, таков уж я для других: отрешенный, жестокий и не совсем нормальный. - И с самого детства твердят все вокруг, что ты другой, - ни с того ни с сего сказал я, даже прежде не подумав. - Вам это отношение разве знакомо? – презрительно бросил он, оглядывая меня – Да Вы ж такой же, как и все это прогнившее общество, дорогой мой, разве нет? - Разве что для них, - вздохнул я. Впервые захотелось мне задуматься, чего стоит для меня мнение тех, кем удалось мне себя окружить. Что значит оно для меня, и значит ли что-то вообще? - Вы висельник, - усмехнулся гражданин. - Кто, простите? – в недоумении посмотрел я на него. - Вы, молодой человек, социальный висельник, - уже чуть ни со смехом продолжал он, - Вы задушили в себе все самые хорошие Ваши качества веревкой из общепринятых норм, и не выпутаться Вам теперь, как бы сильно ни хотелось, ведь преградой всему – ваша репутация. А значит ли она что-то для Вас? – он посмотрел на меня внимательно, вновь улыбнувшись своей совершенно непонятной и такой пронзающей сердце улыбкой – Но мне, право, пора бы уже идти. Здесь я Вас покину. Подумайте над моими словами, друг мой, они будут Вам полезны. И жду Вас на центральной площади послезавтра, непременно жду, - с этими словами развернулся он и скрылся в густеющей тьме, уходя вдаль совершенно странной походкой. Удалялся он от меня ровно так, как ходят спешащие куда-то люди: руки в карманах, спина сгорблена, голова вниз опущена. И так подходила ему эта походка, что другой я при нем просто не припомню. Не помню уже, как зашел в подъезд, как поднялся на свой этаж, как открыла мне дверь в квартиру шокированная беспорядком в доме моя бабуля. Зато ярко отпечаталось в моей памяти, как она, хватаясь за сердце и охая, причитала, что разбиты горшки с лучшими ее цветами, что нет больше самых ее любимых, самых дорогих ей гераней. И, вопреки вашим предположениям, совестно мне было до безумия. Я извинялся, оправдывался, обходя при этом страшную правду совершенного мною, чтобы не вызвать у нее еще больших сердечных волнений. Мне отнюдь не хотелось, чтобы переживала она еще и за меня, да и история эта крайне темная. Мне было совестно уже, честно признаться, даже за то, что подумал я покупать эту гадость, не то что уже за ее употребление. Тут я уже совсем боялся, что моя бабуля, словно Сталин во времена советских репрессий, прикажет меня расстрелять. Но, к превеликому моему счастью, мне удалось не проболтаться и крайне аккуратно свести все к приступу неконтролируемой агрессии, которые у парней моего возраста случаются довольно часто. Кроме того, я обещался, что куплю бабуле новые герани, которые, ручаюсь, будут гораздо лучше разбитых мною. Уладив ситуацию, я направился в свою комнату, имея цель сразу же забыться в крепком сне. Я чувствовал себя слишком разбитым, и последствия употребленных веществ, видимо, давали наконец о себе знать. Я закрыл дверь и повалился на кровать всем своим бренным телом, даже не снимая с себя одежды, но мысли мои, что со скоростью света рождались в многострадальном черепе, не желали давать мне покоя. Я думал о многом, но больше всего мыслей было, конечно же, о новом моем прекрасном знакомом. Все их я успешно исходил к четырем часам утра, и не виделось мне большего блаженства, чем закрыть глаза и уснуть тотчас. Утром мне стало хуже, потому как последствия употребления веществ смешались с малым количеством сна, и я пребывал в том состоянии, которое обычно в народе называют «отходняк». Еле удалось мне вымолить у моей и без того многое пережившей бабули оставить меня дома, ссылаясь на внезапную простуду из-за вчерашних долгих прогулок. Безусловно, врать столько недопустимо, но в тот момент, да согласится же со мной мой читатель, в тот момент было лучше врать безбожно, чем выложить всю правду, как на ладони. Сутки эти прошли столь скучно, что описывать их подробно я не вижу смысла, да и, признаться честно, уже не совсем помню я их события. Гораздо важнее был следующий день, что настал после очередной моей бессонной от волнения ночи. Отчетливо помню, как я крутился и не мог уснуть до самого рассвета, предвкушая предстоящую встречу с человеком, которому удалось столь сильно зацепить меня. Я продумывал до мелочей свои реплики, пытался даже предугадать разговор, но этого у меня, увы, не вышло. В конце концов, я совершенно не Ванга, чтобы предсказывать события в совершенной их точности, да и не верю во все эти мистические силы, потому как считаю это простым шарлатанством. Но не об этом сейчас речь, да простит меня мой читатель за столь большое количество отступлений, растягивающих повествование. Через те самые скучные сутки, я появился на еще безлюдной еще площади, ожидая этого загадочного гражданина. Я вертелся по сторонам, ходил кругами, обошел все дворы, не так и не удалось мне найти его. Но затем дошло до моей бедовой головушки, что придет он только с появлением на этой площади хоть горстки людей, потому как бывает этот человек в местах исключительно людных. А потому я решил зайти в находящуюся рядом небольшую кофейню, дабы порадовать себя с утра хорошим кофе. И, как бывает это часто в таких историях, так сказать, по закону жанра, я увидел там его. Гражданин сидел напротив окна, неторопливо потягивая из кружки крепкий черный чай, и наблюдал за изредка проходящими мимо людьми. Я, не купив даже еще кофе, ринулся тут же к нему. - Вы рано, - заметил он, только заметив отражение моей фигуры в оконном стекле, - Хотя, признаться, время мы не обговаривали, однако рассчитывал я, что Вы придете часам к четырем, но никак уж не примчитесь с самого утра. Неужто так Вы ждали этой встречи? - Да, ждал безумно, - только и мог ответить я, подсаживаясь к нему, не спросив на это даже разрешения. - Скажите, друг мой, Вы трезвы сегодня? – спросил он, глядя на меня с подозрением. - Да, ручаюсь, я абсолютно трезв и не собираюсь больше ударяться в то состояние, в котором пребывал двумя днями ранее. - Вы что-то натворили? - Да, увы, - пристыдившись, начал я, - К превеликому своему сожалению, я разбил все горшки с геранями моей бабушки. Прошлось обещаться купить их, потому как только я в этом и виноват. Думаю, привезу их, когда поеду к отцу. - О, Вы, верно, в скором времени собираетесь уезжать? – заинтересованно спросил гражданин, ставя пустую уже чашку на стол. - Да, завтра, - ответил я, вздыхая. По правде сказать, не любил я ездить к отцу, потому как там атмосфера была совсем другая, чем здесь, в провинции. Я с детства самого терпеть не мог столицы. Эти пыльные, мерзкие, кишащими людьми муравейники. Так и хочется ногой их разрушить, только какая же это нужна мне нога… - Неужто вы не рады этому? Смените обстановку, посмотрите на новых людей. Это же прекрасно, разве нет? - Все эти радости – сплошная квинтэссенция человеческой глупости и пустоты наших желаний. - Глупости, глупости, глупости… а кто на этом свете не глупец? Неужели не можете вы, пребывая в трезвом рассудке, хоть на минуту сорвать с себя эту маску циника и сноба и оглядеться вокруг с точки зрения новорожденного Вашего мечтателя? – спросил он меня с усмешкой и каким-то совершенно мне не ясным упреком. Признаться, я долго не находился, что ему ответить, потому как слова его, как и бывало уже до этого, запали мне в душу, распарывая ее, обнажая все пороки и страхи человеческие. - Все мы по части чужих жизней мудрецы – профессора, кандидаты наук – а на деле и своей жизни прожить не в состоянии, - собравшись с мыслями, выдал я, удивляясь, однако, собственному красноречию и четкости своих мыслей. - Вот тут хотелось бы мне с Вами поспорить, однако, не нахожусь я, к чему придраться, и как выразить свою столь нечеткую в этом плане позицию, - усмехнулся он в привычной уже мне манере. Меня, признаться, насторожили его частые усмешки и странные ужимки, потому как казалось мне, что он совершенно не желает воспринять меня всерьез. И новый знакомый мой, словно читая мои мысли, продолжал – Нет, не подумайте, я смеюсь не над Вами. Я отнюдь не думаю, что Вы ребенок, скорее даже наоборот: Вы слишком взрослы для своих лет. Однако, смеюсь я потому, что слышу в суждениях Ваших все тот же снобизм – Вы просто притворяетесь. Слова эти заставили меня впасть в то самое состояние, которое принято называть ступором. Мне вдруг стало противно от самого себя же, ведь, раз я такой притворщик, то я и лгу все время, когда разговариваю с людьми. Захотелось сбежать, скрыться, вымыть руки. Нет, даже не руки, но всю ту грязь, которая, по ощущения моим, кусками на меня налипала каждый раз, как я открывал рот. Убежать подальше и оттирать это безумное количество собственных ошибок и собственного обмана. Хотелось сбежать от себя, но от себя, как известно уже, не убежишь. А потому остался я в том кафе, провалившись в пучину собственных мыслей. - Вы, безусловно, правы, - я замялся, пытаясь собрать разлетевшиеся в стороны мысли воедино, - Нет, черт возьми, не Вы. Давайте на «ты», я очень Вас прошу. Прервите меня, если имеете что-либо против. Возвращаясь к своим попыткам рассуждений, я спешу повториться: ты прав. Прав ты потому, что я действительно ощущаю на себе все тяготы этого притворства. Но я, к сожалению своему, уже успел окружить себя теми, для кого такое притворство – нечто большее, чем норма, потому как оно вызывает уважение. Я понимаю, конечно, что уважения здесь и в помине быть не должно, но и ты пойми, что таково наше поколение: мы кичимся тем, насколько мы возвышенны и грустны, тогда как на деле не представляем из себя даже и грамма того, чем кажемся. Позолоченные ублюдки, понимаешь? - Прекрасно тебя понимаю, потому как наблюдаю за такими в течение каждого дня. Хобби уж у меня такое, если угодно. Если имеешь такое желание – мы можем пойти сейчас к площади и понаблюдать за каждым. Именно в процессе таких наблюдений рождаются выводы об окружающем нас мире. - Показывай мне то, что видишь каждый день. Быть может, твоя обыденность – это мои нововведения. И мы вышли на площадь. Прошли немного, не смотря пока что особо по сторонам, пытаясь найти место, с которого, по словам моего знакомого или даже, если угодно, друга, будет приятнее наблюдать за этой толпой. Присели мы по итогу на один из каменных выступов, что находились по краям площади. - А сейчас, - начал он шепотом, - я предлагаю тебе просто смотреть. Смотреть и обдумывать увиденное тобою. И я смотрел. Смотрел по сторонам, выискивая в толпе, что только более бурным потоком лилась по площади, подростков или людей, что были ненамного старше меня, и вот что удалось заметить мне: все они пустые. Пустые, как бутылка из-под алкоголя, то есть, по-плохому пустые, отдающие неприятным запахом порочных желаний своих и желающие наполнить себя чем-то, что кажется им высоким. И они пожирают искусство для широких масс, считая его истинно элитарным, считая, что если они посмотрят один лишь малоизвестный фильм, лишенный, впрочем, глубокого смыла, то могут они себя называть ценителями кино, то имеют они право на полном серьезе рассуждать о плохих и хороших картинах. Считающие, что критикуемое всеми – истинно плохо, а поощряемое всеми – истинно хорошо, и наоборот быть совершенно не может. Я бы назвал их идущими за толпой и, мне кажется, не ошибся бы ни на слово. Пытаясь выделиться из существующей толпы, они попадают в другую толпу, а затем колесо Сансары совершает очередной оборот. И я твердо решил в тот момент, что не стану я больше быть кем-то из них. Я за считанные мгновения пришел к тому, к чему, стыдно уже признаться, шел несколько лет – я впервые в жизни своей захотел быть собой, наплевав при этом на окружение. Хотелось танцевать без причины, кричать в голос любимые песни и творить глупости, которые только подростки творить способны. Ведь, и правда, кто из нас на этом свете не глупец? Мы рождены глупыми, так зачем казаться мудрецами? Мудрецами надо быть, а для этого нужен опыт и багаж совершенных глупостей. И именно этот багаж собирался я пополнить. - Уже уходишь? – услышал я за спиной своей тихий голос моего друга, - Как жаль, ведь ты так внимателен. - Мне пора собираться, - ответил я, не оборачиваясь, потому как следующие слова с трудом дались мне, - Ты, кажется, помог мне обрести настоящего себя. Помог понять то, чего не понимал я всю свою жалкую и никчемную жизнь увлеченного за толпой. И я искренне благодарен тебе за это понимание. Да, пока оно шаткое, и любой придурок способен сдвинуть его, но что мешает мне уже самостоятельно его укрепить? - Ты благодаришь меня за свои свершения, глупый, - спокойно, все тем же тихим голосом ответил он, а затем с какой-то едва уловимой грустью спросил – Вернешься? - Непременно, - ответил я, улыбаясь во всю ширину лица моего, - Как только вернусь из столицы. Ты будешь здесь? - А где я еще бываю? И я ушел, оставляя гражданина в одиночестве наблюдать за окружающими. В единый миг человечество все стало мне противно, но при этом не возвышал я себя над ним. Я был таким же притворщиком, я был измазан той же грязью. Но лишь одно отличало нас друг от друга и позволяло мне презирать их: я старался отмыться от этой грязи. Не стану я рассказывать, как добрался до дома, потому как путь мой, равно как и мои восхищения, скучен и однообразен. Скажу лишь мимоходом, что сегодня провинция показалась мне гораздо серее, чем ранее. Я замечал каждую мелкую погрешность и каждую же критиковал у себя в голове. Через пять минут пути голова моя гудела так, как не гудит она, мне кажется, ни у одного человека на этой потерянной планете. Мне хотелось избавиться от нее, чтобы избавиться от мыслей, в ней роящихся, но не мог же я просто снять со своих плеч голову. А потому оставалось мне лишь стараться сбежать подальше от этих мыслей, спрятаться в самый дальний уголок моего разума. И, когда я подходил к подъезду, мне это наконец удалось. Предположительно, из-за столь ярких эмоций совершенно не помню я, как собрал вещи и лег спать. Но помню, что сон мой был таким крепким, каким не был больше и по сей день. Перенесу же я своего читателя, с его, безусловно, разрешения, сразу к моим мыслям об отце, столице и тамошних людях. Мне никогда не нравились столицы, потому как я считал их грязными, порочными, о чем уже и упомянул ранее. Однако, не смел я подумать, что провинция нисколько не чище столицы, а порой даже наоборот оказывается грязнее и запущеннее. А потому неприязнь моя к этим самым столицам слегка приуменьшилась, ведь ничего, по сути своей, нет уникального там ни в людях, ни в атмосфере. Разве что, возможно, тяжелее воздух, а потому дышится там с огромным трудом. Огромным отличием в столице, я готов поклясться, были люди. Циничнее они, порочнее и злее, чем бывают в провинциях. Вот где уж действительно, куда ни ткни – везде зазнавшиеся снобы. И считают они себя ценителями искусства, представителями класса более высокого, нежели люди из провинций. Даже общение их с нами пропитано презрением и стремлением самоутвердиться засчет места их проживания и более высокой заработной платы. Кичиться деньгами, стараясь переплюнуть в этом деле всех – вот их самое любимое занятие. А что до отца – мне не удалось застать его дома по приезду, а потому я направился к самой людной столичной площади и, клянусь, чуть не лишился глаз, наблюдая за жителями этого пропитанного пошлостью муравейника. И столько мыслей родилось сразу в голове моей, что создал я себе шаткий и непрочный, но собственный образ. И образ этот отнюдь не походил более на тех самых «позолоченных ублюдков», это был скорее покрытый пылью мечтатель, желающий иметь свое место в этом мире, желающий надеяться стать чем-то большим, чем просто мечтателем. Желающий не остаться забытым. И именно это и был я – живой, настоящий. В столице я пробыл неделю, за которую, к удивлению моему, ни разу не позвонил мне человек, которого я считал лучшим своим другом – тот самый «заводила» нашей компании. Он даже не то что не позвонил, он не снизошел до того, чтобы прочесть в последний день пребывания моего в столице мои сообщения или взять трубку. До этого я не пытался с ним связаться, потому и не был удивлен тем, что ему на меня наплевать, но теперь страх его потери, страх того, что что-то произошло с ним, овладел мною, и я сорвался из столицы домой на день раньше собственных планов. Всю двухчасовую дорогу на экспрессе до дома я звонил ему и писал. Спустя сорок минут уже я отчаялся, потому как за столько пропущенных сложно держать боевой настрой. Я позвонил ему столько раз, что сбился в какой-то момент со счета, возможно, на восьмидесятом звонке. Когда выходил я из поезда, мои руки дрожали от волнения, но я вновь и вновь пытался добиться от него хоть какого-то ответа. И вот, в очередной раз, кто-то, все же, поднял трубку. - Какого черта ты столько не отвечал? – закричал я, стоило гудкам прекратиться. Я был теперь уже в совершенно животной ярости. - Я жду тебя в твоем доме, нам нужно поговорить, - раздался из трубки знакомый голос. Но это был голос отнюдь не моего друга, нет, это был голос того самого гражданина, с которым сошлись мы не так давно интересами и суждениями. Я в страхе положил трубку, а затем ринулся бегом к дому, понимая, что бежать мне придется невыносимо долго, но я настолько не имел возможности мыслить здраво в тот момент, что даже и думать не мог о том, чтобы ехать на автобусе. Через час или два этой жуткой пробежки я был уже в своем дворе, но силы мои меня покинули: ноги не желали слушать меня, а потому каждый шаг отдавался колкой болью в них, которую стало со временем невыносимо терпеть. Я рад был до безумия, что в нашем доме работает лифт, когда добрался до подъезда, но вспомнил затем, с какой целью рванул я на своих двоих к нему. По телу пробежал холодный пот, а затылок мигом покрылся мурашками ужаса. Что же ждет меня на этом чертовом десятом этаже? А ждала меня там, мой дорогой читатель, совершенно жуткая картина, которой я не пожелаю никому даже во сне увидать. У окна стоял ОН. Этот самый ОН, как вы, возможно, догадались, был моим новым другом. Друг этот стоял у открытого окна и курил, но что-то странное было в его поведении, движениях, да даже во внешности его что-то было не так. И, привыкнув к полумраку подъезда, я понял, что именно в нем было другим. Гражданин был с головы до пят перемазан кровью. Особенно охотно он испачкал ею свое прекрасное лицо и черные, как смоль, волосы. На остальном же теле она была скорее случайно, чем с определенной целью. Он, заметив меня, подошел ближе. Подошел, аккуратно обнял в знак приветствия, что заставило меня шарахнуться в сторону. Он, почувствовав это, захохотал и отстранился. Он корчился, курил, давился дымом от смеха. Он внушал всем своим видом безумный, неконтролируемый ужас. А я просто стоял и смотрел. Стоял и смотрел на то, как новый знакомый мой, которым я так восхищался, рассыпался в пыль на глазах моих, обнажая всего себя настоящего. В один миг увидел я его таким, каким должен был увидеть изначально. Я больше не видел человека. Передо мной предстал самый что ни на есть настоящий монстр: в крови того, кого он убил несколькими часами ранее, стоял он передо мной и смеялся. Смеялся так, как не способен смеяться человек, что находится в здравом уме. Он хохотал до потери пульса, а у меня от страха на глаза нахлынула белая пелена. Я не видел ничего перед собой, я не способен был думать. Я не способен вспомнить уже, как прекратился в ушах моих его хохот, как схватил он меня за локоть и вывел из моего же подъезда. Мы вышли на улицу, и сразу ударило в лица наши холодным весенним воздухом. Вокруг пахло сыростью и цветами, а за панельными домами прятался застенчиво неописуемой красоты закат. Он достал вновь, как делал раньше довольно часто, сигарету и закурил, разглядывая окрестности и меня. А я лишь смотрел на свой безнадежно испорченный желтый свитер, не смея взглянуть на окровавленное лицо гражданина. Мне было уже не страшно, мне было до безобразия отвратительно глядеть на него. Черты его лица казались мне теперь отталкивающими, а сам он уже виделся мне простым сумасшедшим, жалким до невозможности и пропащим. - Убьешь теперь и меня? - спросил я с презрением, подняв все же на него глаза. Окутанный сигаретным дымом, стоял он неподвижно, погрузившись в собственные мысли. - Звезд с неба не срывать, - пробормотал он, выдыхая очередную порцию сигаретного дыма во все такой же слегка морозный воздух. - И к чему это? - без всякого интереса продолжил я допрос его, желая подобраться к сути его поступков, прежде чем вызывать полицию. - Ни черта ты не понимаешь, юнец, - проговорил он на этот раз резко. Не слышал я больше в его словах былой возвышенности и, увы, не услышу вновь - Это про надежды. Твои, подобно моим, недостижимы. Мы разрушили их, мы разрушили образы. Мы сорвали друг перед другом маски, но не сумели сорвать далеких звезд, что олицетворяли наши ожидания. - Это ты не понимаешь, друг мой, - вздохнул я, доставая из кармана своего телефон и набирая те цифры, что никогда не хотел бы набрать вновь, - Я вызываю полицию. Ты не оставляешь мне выбора, и очень жаль мне, что не изменить нам этого исхода. - Не друг ты мне, - улыбнулся он - Не друг, и никогда им не был. - Мне жаль тебя. До безумия жаль. - Но ты хотел бы узнать, за что я вскрыл ему глотку, не так ли? - вновь улыбаясь хитро, сказал он, - Безусловно, хотел бы, как же иначе... - Нет, нет, замолчи, прошу тебя, замолчи, - перебил его я, но он словно и не желал меня услышать. Он продолжал говорить, а я лишь одного желал в тот миг: я желал сбежать как можно дальше от него, как можно дальше от грязи, поглотившей меня вместе с этим человеком. - Мне до безумия, до моего прекрасного безумия хотелось показать вам, глупым и неопытным, каково это - попасться в лапы судьбы. Ты разве не верил доселе в городские легенды? Не слышал раньше о человеке, что готов был на убийство только ради убийства? Готов он на него, потому как оправдывает его целями исключительно праведными. Так услышь, даже нет, узри же теперь этого человека: перед тобой он, в крови твоего лучшего друга, рассуждает о звездах и... Но не имел я более сил слушать его. Я сорвался с места в животном ужасе и на бегу только и смог в трубку два слова сказать. Нет, не сказать даже, но прокричать панически: " Городской сумасшедший". Так и закончилась печальная эта, но полная красоты история. Вернее, нет даже, закончилась она несколькими часами позже, когда меня, рыдающего в подворотне, нашла сестра. Нашла и повела домой, говоря что-то про полицию и задержанного на нашей улице, но я не слышал ее. Я был раздавлен, опустошен и до смерти напуган, ведь в один момент показалось мне, что этот человек способен убить и меня, и, если удариться мне в метафоры, удалось это ему совершить. Потому как той фразой, что открывала глаза мне на наши непростые межличностные отношения, удалось ему разрушить все, что выстроил я в своей голове из розовых облаков. Все мечты мои были стерты в порошок и по ветру развеяны. И на всю мою жизнь в памяти моей отпечаталась чернильными кляксами мысль его больного разума: «Звезд с неба не срывать. Это про надежды».