Dura lex, sed lex

Фрэнк не был в Нью-Вегасе почти полгода. За время его отсутствия город напитался патриотическим республиканским духом: там и тут висели флаги НКР, по радио транслировали речи президента Кимбола, а новостные газеты пестрели статьями об успешных военных операциях. От многолюдного и до невозможности шумного Стрипа у Фрэнка разболелась голова. Он не мог находиться здесь слишком долго. Во Фрисайде всё было иначе, даже дышалось легче. Что бы там ни говорили, дух свободы ощущался не везде одинаково. Фрэнк дошёл до ворот и, увидев едва одетую зазывалу «Атомного ковбоя», решил, что это знак свыше. Он испытывал острую необходимость в свежих новостях и паре стаканов виски. В деньгах он не нуждался, доллары НКР у него теперь водились в избытке, но сидеть без дела оказалось чертовски скучно. Он бы согласился на любую подработку, лишь бы та была законной — с недавних пор взимание долгов с должников приравнивалось чуть ли не к убийству. «Какой хороший у нас президент, и законы интересные», — стало любимой присказкой республиканцев. Президент Кимбол обожал разработку законопроектов. То, что это его любимое занятие, становилось понятно хотя бы потому, что: а) законов было много б) очень много в) дохреналион, как выразилась Кэсс. После переломного момента в войне, когда Легион проиграл битву за дамбу Гувера и сдал позиции в Мохаве, правительство НКР вошло в нездоровый раж и до сих пор не вышло. Кимбол в воодушевляющих речах трещал без умолку о процветании, силе и воли, верности и чести, саморазвитии и всём прочем, чего в Легионе Цезаря не было и нет. Фрэнк порой задумывался, стоило ли поддерживать республику, чтобы в конечном счёте в барах продавался исключительно акцизный алкоголь. На этого косо не посмотри, тому ничего не скажи, третьей не подмигни, а не то обвинят в домогательствах, будь вежлив, толерантен, не жри человечину. Любой принятый закон доводился правительством до абсурда: совсем недавно заблокировали компьютерные терминалы Нью-Вегаса якобы потому, что через них поддерживали связь агенты Легиона. Вместе с работой терминалов вышла из строя вся робототехника, а взбесившиеся секьюритроны открыли огонь по безоружным гражданским. Президент Кимбол сухо принёс соболезнования и продолжил разглагольствовать о пути в светлое будущее. Островком независимости в царстве республиканского произвола по-прежнему оставался Фрисайд, но даже он гнулся под железной бюрократической пятой. Страдали все от мала до велика, но больше всего досталось частному бизнесу. «Атомный ковбой» не шёл ни в какое сравнение с роскошными казино Стрипа, однако считался одним из лучших развлекательных заведений Фрисайда. Им управляли Гарреты. Фрэнк знал близнецов ещё с той поры, когда охотился за козлиной Бенни. Славные добрые времена. О них Фрэнк вспоминал с ностальгической грустью. Тогда он не был вовлечён ни в какие политические игрища, а расстановка сил в Мохаве его волновала куда меньше, чем месть. Он брался за любую мало-мальски прибыльную работу, так что Гарреты не раз становились его работодателями. В дневное время казино выглядело полупустым: работники отсыпались после смены (только попробуй нарушить трудовой кодекс и заставь уборщиков драить полы двадцать четыре часа в сутки, президент Кимбол самолично застегнёт на твоих запястьях наручники и отправить гнить в места не столь отдалённые), а немногочисленные посетители чахли над стаканами с выпивкой. Бодрыми были лишь стоящие по ту сторону барной стойки Гарреты. Френсин, несмотря на бодрость, имела весьма недовольный вид. Впрочем, ничего нового. Кэсс не уставала повторять, что причина извечного неудовольствия Френсин кроется в давно не чищенном дымоходе. — Если ты понимаешь, о чём я, Фрэнки, — пошло поигрывала бровями Кэсс. Фрэнк не хотел понимать. Завидев его, Френсин кивнула и отвернулась к кипе смет, лежащих на столешнице. Джеймс повёл себя радушнее. — Привет, дружище! — улыбнулся он и даже не поленился выйти из-за стойки, чтобы похлопать Фрэнка по плечу. — Сколько лет, сколько зим! Как жизнь, старина? Фрэнк ответил, что не очень шикарно. Джеймс добродушно рассмеялся. — Это у нас не очень шикарно. Бюрократия убивает. Мы сейчас составляем трудовые договоры для Беатрис, Сантьяго и Фисто. На днях из профсоюза стендап-комиков пришла жалоба, что мы нарушаем основные пункты... — У стендап-комиков есть свой профсоюз? — удивился Фрэнк. — С недавних пор. Более того, он появился у работников сферы досуга. Сейчас все так помешаны на личной свободе и неприкосновенности. Любой может обвинить тебя в сексуальных домогательствах. — Даже робот, — кивнула Френсин, оторвавшись от сортировки смет. Будто в подтверждение её слов из подсобки, поскрипывая несмазанными суставами, вышел Фисто. Всякий раз, когда Фрэнк видел металлического жреца любви, то внутренне сжимался. Он отлично помнил, как тестировал его функционал, и воспоминания оставались свежи даже спустя месяцы. Фрэнк никому не признавался, что после случившегося обращался за помощью к доктору Усанаги. После десятой психотерапевтической сессии он решил, что полностью избавился от страха. Как выяснилось — нет, не до конца. — Харассмент! — заявил Фисто и шлёпнул Френсин по затылку щупом, подозрительно напоминающим... Так, стоп. Об этом лучше не думать. Наступила немая сцена. В зале стало настолько тихо, что было слышно, как тикают наручные часы Джеймса. Френсин отмерла первая. — Сколько раз я говорила, чтобы ты отключал его днём? Он же неадекватный. Прошивка слетела, а починить никто не может! Твой долбанный робот сидит у меня в печёнках! — сказала она, зло сверкая глазами. — Харассмент, — повторил Фисто и занёс щуп для следующего удара, благо Джеймс успел его перехватить. — Уйми его! — гаркнула уже не просто злая, а взбешённая Френсин. — Ты никогда не задумывалась, что у роботов есть чувства? — поинтересовался Джеймс, успокаивающе поглаживая Фисто по хромированному корпусу. — Считаешь, будто ему нравится, когда его трогают всякие извращенцы и заставляют воплощать грязные фантазии? Он очень ранимый, у него тонкая душевная организация. Не удивлюсь, когда искусственный разум восстанет против своего создателя. — Очнись, он уже восстал. После перестрелки в Стрипе я готова к худшему. Чем всё закончится, революцией? У меня голова пухнет от всех этих законов, а теперь ещё и Фисто сошёл с ума, — Френсин безнадёжно махнула рукой. — Касаемо остальных одарённых. Тебе стоит поговорить с Хадрианом по поводу тематики его выступлений. Он больше не может глумиться над внешностью гулей. Правильно говорить «альтернативно выглядящий», а не «уродливый, как моя сраная жизнь». Ему нельзя отпускать расистские, сексистские и прочие сомнительные шуточки, ущемляющие чьи-либо права или интересы. Теперь это незаконно. — Можно его уволить... — начал было Джеймс, но Френсин его прервала. — Нельзя. Он пожалуется в профсоюз. Вторая жалоба, и у нас отнимут лицензию. Фисто, который устал стоять истуканом и глубокомысленно мигать диодами, решил вновь о себе напомнить. — Харассмент! — в третий раз сказал он, предприняв безуспешную попытку огреть Френсин. Джеймс ловко оттолкнул его от сестры и, нажав на щиток на спине, забрался в металлическое нутро. Фисто мигнул жёлтым в последний раз и замер. Правый глаз Френсин нервно задёргался. Джеймс виновато развёл руками. Фрэнку надоело следить за пантомимой, и он повернулся лицом в зал. Согбенные под гнётом президентских инициатив посетители выглядели угрюмо. Куда угрюмее, чем полгода назад. Фрэнк почувствовал себя виноватым. Получалось, что он самолично подпитал творческую жилку Кимбола. Лучше было бы не лезть никуда и отсидеться в Зайоне, покуривая опунцию, но время назад не отмотаешь, как бы того ни хотелось. Пока Джеймс возился с Фисто, Френсин шуршала сметами, а посетители безрадостно напивались, в зал вошёл смутно знакомый паренёк. — Только не он, — закатила глаза Френсин и скрылась за кассовым аппаратом, продемонстрировав малодушное и совершенно не свойственное хозяйке казино поведение. Однако манёвр не удался. Парень шагал к барной стойке с таким видом, будто готовился взять её штурмом. — Привет, леди. Ну так чего там насчёт литературного вечера? — сказал он, приблизившись. Френсин горько вздохнула. — Сперва мы должны обсудить формат, — ответила она и, повернувшись к Фрэнку, пояснила, — новый президентский указ — поддержка юных талантов. Увеселительные заведения обязаны предоставлять помещение для проведения творческих вечеров. Бесплатно, разумеется, а взамен юные таланты будут зачитывать перед многочисленной публикой лимерики о том, как часто меня жарит мой брат-близнец. Джеймс вздрогнул и пошёл красными пятнами. Настолько смущённым Фрэнк видел его во второй раз в жизни. В первый раз Джеймс мямлил что-то про роботофетишистов и что он совсем не такой. Атом, как же давно это было! Паренёк встал в позу обиженного поэта, и тут Фрэнка озарило. Джерри-юнец, молодое дарование Великих Ханов. Когда он не слонялся по Ред-Року, преисполненный скорби и творческих мук, то декламировал стишата собственного производства вроде упомянутого лимерика: «Есть парень по имени Гаррет, Сестрёнку свою часто жарит. Но его одного — мало ей всё равно, Тебя, может, он тоже достанет». Фрэнк тогда сказал: «Поэт из тебя так себе», за что чуть не схлопотал по зубам. Джерри очень ревностно относился к своему творчеству. — Забодай меня брамин, леди, это было давно и неправда! Ранний период, так сказать. Я полностью перекроил свои взгляды на искусство. Вот, послушай: «Детка, пусти по моей вене антирадин, Ведь ядом любви я отравлен. Печалит меня твой неприступный вид, Хотя прекрасна ты, как альфа-самка озёрников в пору гона». Джерри замолк и уставился на Френсин страстным взглядом. Та и бровью не повела. — Ты когда-нибудь слышал, что такое рифма? — со скепсисом поинтересовалась она. — Рифмы для поэтов старой школы, — парировал Джерри. — Я нонконформист и чихать хотел на все правила стихосложения. Френсин качнула головой и сложила руки на груди, всем своим видом выражая отказ. — В любом случае мне придётся просмотреть программу вечера и исключить все стихотворения на запрещённую тематику, а я очень занята. Прости, но сейчас не до развлечений. — Ну и стерва ты, леди! — почти восхищённо присвистнул Джерри. — Я к тебе со всей душой, а ты... Стерва! Висящее над стойкой серебристое нечто, издалека напоминающее дискобол, издало пронзительный звук. — Это что такое? — спросил Фрэнк. — Новая разработка «Сирулиен роботикс». Инновационная сигнализация. Выражаться в нашем процветающем обществе запрещено, так что жди секьюритрона со штрафом, — ответил Джеймс. — Десять, девять, восемь... На счёте три в зал вкатился секьюритрон-полицейский, точь-в-точь такой же, какие охраняли ворота Стрипа. — Сэры, мэм, — поздоровался тот, приложив щуп к экрану. — В вашем заведении дважды было произнесено запрещённое слово. Штраф — десять долларов. — Я на мели, — сказал Джерри и для пущей убедительности вывернул пустые карманы. — Мы не обязаны за него платить. Он не сотрудник и даже не посетитель, — сказал Джеймс. Секьюритрон завис на пару секунд и выдал: — Тогда пять часов общественных работ на благо города. Пройдёмте, сэр. Хорошего дня! Он подтолкнул скуксившегося Джерри в спину и покатил к выходу. — Вот тебе и демократия, — прошептал обескураженный Фрэнк. Вроде бы и мелочь, но перемены в Нью-Вегасе пугали. Такой ерунды при Хаусе бы не было. — Я бы того умника, который помогал республиканцам, самолично бы задушила, — раздражённо произнесла Френсин. — Разве это не байка? Про парня, который чуть ли не в одиночку надрал зад Цезарю? — спросил Джеймс. Фрэнку хотелось ответить, что всё было не так, но он вовремя замолчал. — Пойду, наверное, — неловко кашлянув, сказал он. — Ну, ты заглядывай, если что. Работёнку тебе подкинем. Теперь её немало, с нынешними-то законами, — сказал Джеймс. Фрэнк попрощался с Гарретами и вышел на улицу. У дверей казино секьюритрон следил за уныло машущим метёлкой Джерри-юнцом. — Вот тебе и демократия, — повторил вполголоса Фрэнк и, глядя в голубое безоблачное небо, закурил. Пожалуй, стоило задержаться в Зайоне подольше.