Я Вас выдумал, на Вас же глядя

Из прихожей доносились какие-то звуки: шаги, шуршание плащей, сбитое дыхание. Именно они привлекли внимание Петра Степановича, кажется, так не кстати вышедшего из своей спальни. - Николай Всеволодович, ох, что ж Вы, не здесь, полно Вам, - тихий женский голос стал четче, судя по всему его обладательница улыбалась. - Ооо, да-да, через окна моей спальни открывается прекрасный вид на ночную Швейцарию. Хотя, думаю, шелковые простыни понравятся Вам не меньше, - послышался в ответ хорошо знакомый Верховенскому голос. Мгновением после показались и сами обладатели этих голосов: миловидная девица лет девятнадцати в красном блестящем платье с вычурным вырезом на спине, не скрывающем ни позвонка и Ставрогин, чей голос так быстро узнал Верховенский. Эта милая пара буквально ввалилась в гостиную, прислоняясь к ближайшей стене, так и не посмев разорвать поцелуй. - Ставрогин, - раздалось так близко, что девушка даже подпрыгнула от неожиданности, мазнув своей до пошлости алой помадой по подбородку Николая Всеволодовича. А тот лишь спокойно выпрямился и, сделав два шага навстречу говорящему, откликнулся как ни в чем не бывало: - А Вы, Пётр Степанович, я погляжу ещё не спите. - Да, как Вы уже заметили, - согласился Верховенский и, кинув оценивающий взгляд в сторону девицы, с наигранным интересом добавил, - Надеюсь, что не помешал Вам и Вашей спутнице. - Ох, что Вы, нет-нет, - подала голос девушка, - я уже ухожу. До свидания, Николай Всеволодович и Пётр Степанович, как я поняла. До свидания. Проговорив всё это, девица красным огненным всполохом выскочила за дверь и скрылась в ночи. В гостиной стало тихо, слышно только как трещат поленья в камине, да мяукают дворовые коты за окном. Ставрогин медленно, словно хищник, только вышедший на охоту, надвигался на Петра Степановича, сейчас, судя по всему, примерившего (по своей ли воле?) роль жертвы, маленького, загнанного в угол кролика. Верховенский стал пятиться назад до тех пор, пока спина его не наткнулась на преграду в виде стены. Решётка опущена, замки защелкнуты, клетка закрыта. Ставрогин сделал ещё один шаг, и теперь ощущал сбившееся дыхание революционера на своей шее. - Николай Всеволодович, что вы, - полувздохнув-полувыдохнув, прошептал Верховенский, но умолк, не издав более и звука. Ставрогин наклонился ещё ближе и, едва касаясь мочки революционера губами, покрасневшими от помады той никчемной, продажной девки, прошипел: - Ммм, Вы только что весьма подпортили мне вечер, лишив компании этой очаровательной юной леди... Право не могу вспомнить её имени, но думаю, это не сыграло бы особо важной роли. Верховенский поморщился от упоминания картины, увиденной им ранее, на минуту забывая о своей импровизированной клетке и о том, что сейчас буквально является кроликом, по своей же глупой ошибке угодившим в капкан. В голове его остался лишь Николай Всеволодович с его губами, руками, перекрывающими последние пути к отступлению, забирающими всё ещё теплещую надежду на то, что это всё лишь один из тех приятных кошмаров, кои сейчас не дали ему и жалкого (такого, как он сам сейчас. в с е г д а.) шанса промолчать, незаметно скрыться. А на утро делать вид, что ничего не заметил... Не почувствовал этот непонятного происхождения ком, застрявший в горле и тугой узел из органов, свернувшийся в животе. - И сейчас, я желаю всего лишь ничего, мелочь для Вас... Ту ночь, что Вы, Петр Степанович, с такой дерзостью украли у меня, - с этими словами Ставрогин почти нежно заправил за ухо Верховенского прядь его светлых волос и, прикусив мочку, добавил, - сейчас же. - Ставрогин, да Вы, я погляжу, пьяны, - нацепил было на себя привычную маску Верховенский, но стоило Ставрогину взять того за подбородок, коснуться большим пальцем нижней губы, чуть оттягивая её, как роль сразу же забылась, а маска, треснув, распалась, являя на свет все того же кролика, маленького, запуганного... желающего. - Быть может и так, что для Вас не является плюсом, ведь, как говорят люди, вино затуманивает человеку голову, развязывает руки. А мои руки, к Вашему сведению, уже очень давно не имели такой свободы. Впрочем, как и я. Поцелуй больше похожий на укус, после которого обязательно останется лилово-сиреневый след, не сходящий несколько дней, пришёлся на плавный изгиб, которым голова переходит в шею. А не потеряли ли они случаем эти головы? Хотя какая сейчас к дьяволу разница, ибо также люди говорят, что самые страшные кошмары имеют обычай воплощаться в жизнь. - Думается мне, что Вы не так уж и против, - куда-то в шею Верховенского прошептал Николай Всеволодович, оставляя ещё одну метку-укус, явно чувствуя прямое согласие со своими словами бедром, в которое уже начало упираться это не двусмысленное согласие революционера. - Ставрогин, - рвано выдохнул Петр Степанович, благодаря стену за то, что служит ему сейчас поддержкой, ибо ноги явно затеяли саботаж, отказываясь выполнять чётко поставленную отцом-Богом и матерью-Природой цель. О, что бы сказал на все здесь происходящее отец-Бог? Он бы промолчал, в усталости прикрыв глаза, вздохнул и ниспослал бы Верховенского в адское пекло, геенну огненную. Но разве он уже не в аду? Не сгорает в пламени своего стыда и горечи? Не получает удары бичом самоненависти, презрения к собственной слабости, неспособности оттолкнуть того, кого каждую ночь видит рядом с собой... В снах, за которые заслуживает ещё сотню, тысячу ударов и столько же за то, что не нанес их ранее. А Природа-мать? Она бы сказала, что все это неестественно. Ведь по её законам мужчина не может возлечь с мужчиной так же, как и бабочкой никогда не стать червяку, сколько бы не тянулся он к своему (?) солнцу. Но вот солнечные лучи могут снизойти до червяка, одарить его своим благославенным теплом. И сейчас, в этот самый момент, Ставрогин, подобно солнечным лучам, щедро опаляет Петра Степановича... Но вот только не благословенным теплом, а пьянящим жаром своего желания... хотя, уже их желания, как и дыхания, одного на двоих. Вот только здесь есть одна заковырка: Николай Всеволодович и вправду желает, но вот только не Верховенского, а лишь его тело. В то время как Пётр Степанович не может насладиться самим фактом того, что Ставрогин, этот красавец, как лицом, так и личностью (а для Верховенского он идол, совершенство во плоти!) может с такой силой хотеть его, жалкого червяка, с таким неистовым напором и страстью вжимать его в стену. Нет, Верховенский далеко не глуп, к сожалению, даже наоборот, слишком умен, чтобы поверить в то, что Николай Всеволодович здесь не из простой человеческой похоти. Ну и пусть! Пусть... Да, он уверен в том, что уже через несколько часов будет горько жалеть об этом, давиться слезами унижения, а спустившись на завтрак, получит лишь ещё одну порцию самоненависти... Пусть. Сейчас ему хорошо. Чертовски хорошо в этих сильных руках, что с твердостью и отточенностью движений расстегивают пуговицы рубашки, чертовски хорошо от этих смазанных, но не менее страстных поцелуев, чертовски хорошо в этом пожаре безумия и похоти, опаляющем все вокруг. Дым от этого пожара уже застилает сознание, заглушает последние попытки разума докричаться до тела, которое уже плавится в руках Ставрогина, подается им навстречу, как мотылек, завидевший лампу (и кому какая разница до судьбы этого мотылька). Пётр Степанович привстает на носки в попытке дотянуться до губ Ставрогина, желая ощутить хоть на мгновение их тепло и мягкость, сохранить это ощущение, чтобы потом прокручивать в памяти вновь и вновь. Но получается лишь неловко мазнуть поцелуем по чётко очерченной челюсти... Пощёчина не принесла столько боли сколько слова, прозвучавшие из уст Ставрогина после неё: "Не смейте. О, более не посмеете." Николай Всеволодович одним движением разворачивает Верховенского так, что тому приходится уткнуться щекой в шершавую стену. Но революционер не думает о постыдности такого положения, он лишь ругает себя за несдержанность, с досадой подмечая, что теперь не сможет даже видеть лица Ставрогина. Но зато чувствует... чувствует, как ловкие пальцы того уже пробегают вдоль позвоночника, вызывая вереницы мурашек, стягивают с узких плеч хлопковую ткань, оголяя бледную кожу. Эти же пальцы вырисовывают замысловатый узор на пояснице, выводят едва ощутимые линии и круги. Ставрогин играет с ним, как с одной из тех дешёвых бордельных шлюх, любуется своей новой куклой, наслаждаясь её покорностью. Верховенский подрагивает, а с его губ слетает лёгкий стон, заставляющий Николая Всеволодовича расплыться в хищном подобие улыбки: кукле нравится эта игра, о, она сама уже очень давно на неё напрашивалась. И напросилась. Ставрогин ладонями обводит талию революционера, находит застежку его брюк, неторопясь расстегивает её, нарочно касаясь пальцами уже заметно выпирающего бугорка, вынуждая Верховенского невольно вздрогнуть. Н е в о л ь н о. Застёжка щелкает, поддаваясь ловким пальцам Николая Всеволодовича. А Верховенский уже не может ждать: дрожащими руками помогает Ставрогину стянуть с себя брюки, ёрзает под ним, провоцирующе потираясь задом о его пах. - Я давно думал, что Вы этого ждете, но и предположить не мог, с какой силой, - голос Ставрогина у самого уха заставляет Петра Степановича покраснеть и вновь ощутить прилив стыда. Но он проходит, стоит только Николаю Всеволодовичу очертить его округлые ягодицы, по-хозяйски сжать их, слегка раздвигая в разные стороны. Ставрогин протягивает ко рту Верховенского два пальца, и тот, обхватывая губами, начинает их посасывать, проводит языком, обильно смачивая слюной. Николай Всеволодович пристраивает два пальца у входа Верховенского и через мгновение вводит их в него одним резким движением. Вспышка боли отражается россыпью искр на дрожащих веках прикрытых глаз, но вскоре она отступает, неся за собой тянущее в низу живота удовольствие, становящееся лишь ярче, когда к нему добавляется стыдливое осознание. Ставрогин наскоро подготавливает Петра Степановича под себя рваными толчками, заставляя того задыхаться и срываться на развратные стоны, столь протяжные и потому особенно сладостные в его исполнение. Через минуту пальцы заменяются давно твердым от желания членом Николая Всеволодовича с уже введённой во внутрь темной головкой. В желание побыстрее насадиться на на него Пётр Степанович подаётся назад, но сильные руки Ставрогина не дают ему этого сделать, удерживая на месте, спокойное ровное дыхание Ставрогина опаляет щеку революционера: - Скажите мне, Пётр Степанович, почему же я должен это сделать? Верховенский вздрагивает не столько от вопроса, сколько от того, с какой лёгкостью буквально скулит в ответ: - Потому что я Ваш, Ставрогин, весь Ваш. Тогда Николай Всеволодович, удовлетворённый ответом входит в него одним резким беспощадным толчком, вдавливая в стену. Верховенский, ощущая его, громко вскрикивает и жадно выгибается навстречу, пытаясь вжаться, насадиться сильнее, чтобы ярче почувствовать эту дивную смесь райского наслаждения и горького стыда. Ставрогин двигается рвано и быстро, размашистыми толчками вбивая Петра Степановича в стену, выбивая из его лёгких остатки кислорода, оставляя там лишь бабочек, беспорядочно летающих в животе, уносящих Верховенского ввысь. Туда, где виднеются его нити марионетки, которые так умело сейчас держит в своих руках Николай Всеволодович. И поэтому сейчас Верховенский так стонет и выгибается под ним, заходясь в криках наслаждения; жадно двигает бедрами, едва попадая в темп, всё ближе и ближе подходя к пропасти наслаждения, на дне которой торчат копья. Ещё пара глубоких толчков и вот, он уже летит в неё, прекрасно зная о копьях, ведь сам их там втыкал, но лететь далеко, и за спиной в эту же пропасть падает Ставрогин, вот только его встречу с остриями смягчит тело Верховенского. А наутро оба будут смотреть в глаза друг другу так, будто не было ничего: ни пропасти, ни копий.