killing loneliness

when love is a gun separating me from you *

— Ну давай же! Чонгука толкает в спину одногодка с противным ломающимся голоском, пока другие двое хрустят сгнившими ветками под ногами, не сводя испуганных глаз с двухэтажного дома за разросшимися кустами шиповника. Юноша запинается в какой-то торчащей из-под земли коряге и скорее выпрямляется по струнке, стыдливо поправляя ворот своей спортивной джерси с эмблемой школьной баскетбольной команды. Орел гордо красуется на его спине, с крыльями, расшитыми золотистыми нитками. Чонгук делает еще один шаг вперед и бесшумно сглатывает непроходимый в горле ком. Ему-то всего и нужно, что пройти восемь метров до парадного входа самого страшного и знаменитого дома их скучного, маленького городка. Затем, что сегодня Хэллоуин и он проиграл в дурацкой детской считалке. Чонгук не может простить себе проигрыш, потому что никогда не проигрывал прежде.  — Наш Чонгук-и испугался, — кривляется все тот же задира, подначивая, — нам позвать твою мамочку? Попросить ее забрать тебя домой?  — Заткнись, Ли! — шипит на него другой паренек, стоящий прямо под едва горящим уличным фонарем — единственным на этом безжизненном перекрестке, — Чонгук, забей. Просто идем обра…  — Я это сделаю, — твердо заявляет тот, сжимая кулаки, — засекайте время. Один из друзей достает электронный секундомер из кармана и ставит большой палец прямо над запускающей отсчет кнопкой.  — Пятнадцать минут, Чон, — напоминает, шарахаясь едва ли не от каждого шелеста листьев за своей спиной.  — Поехали, — командует Чонгук и, крепко зажмурившись, разгоняется с места, бегом поднимаясь по заброшенному крыльцу. Все кустарники в саду никем не стрижены уже много лет. Сорняки обросли почти что до второго этажа, так что Чонгук то и дело цепляется ногами за коренья, пытаясь добраться до массивной входной двери. Та покрыта толстым слоем плесени, а железная ручка заржавела до основания. Парень переводит дух, собирается с мыслями и толкает ее вперед, подпрыгнув на месте от того, как неожиданно легко она поддается, противно скрипя забитыми створками. Свет внутрь проникает лишь благодаря яркому лунному свету с улицы, так что вся гостиная первого этажа подсвечена матовым синим, что разливается по стенам почти что зловеще. От Чонгука требуется продержаться в этом доме только пятнадцать минут и забрать с собой какую-нибудь вещь на обратном пути. Стоять все это время на одном месте кажется еще более идиотской затеей, чем первоначально участвовать в этом невероятно кретинском споре, так что юноша осторожно ступает глубже в зал, нервно оглядываясь по сторонам. Ему приходится изрядно напрягать свое зрение, чтобы не наступить на мусор или не задеть что-нибудь из мебели, ведь здесь нет ни ламп, ни свечей, что могли бы ему помочь ориентироваться по дому. В гостиной нет ничего занимательного, кроме звенящей в ушах тишины и ледяного сквозняка из стен. Большой диван, кофейный столик и маятниковые часы в комнате накрыты белыми простынями, как и в любом другом нежилом помещении. На камине стоит старая, расколотая на горлышке ваза с высохшим букетом каких-то полевых цветов. Чонгук проводит по нему двумя пальцами, собирая на них толстенный слой пыли. Стряхивает ее и вдруг едва не валится с ног, когда мимо пробегает жирная крыса с лысым розовым хвостом.  — Черт! — не сдерживается и на всякий случай хватается за одну из книжных полок у стены, чтобы оставаться на ногах на случай, если у этой крысы есть компания. Когда же, спустя минуту, ничего не происходит, он продолжает осмотр, проверяя стеллаж на наличие хоть каких-нибудь сувениров, которые он мог бы унести с собой. Ему совсем не хочется подниматься на второй этаж, но на первом, кроме разбитой вазы, брать, как оказывается чуть погодя, больше и нечего. Чонгук все же останавливается перед первой, продавленной насквозь ступенькой на другой этаж, и сначала запрокидывает голову назад, чтобы посмотреть наверх. Проверяет устойчивость остальных ступенек, решая пройти по самому краю, прижимаясь всем телом к холодной стене. По пути он замечает завешенное простыней зеркало и старую, черно-белую фотографию над пролетом. На ней изображена семья из четырех человек. Супружеская пара и два мальчика-близнеца. Чонгук замирает перед рамкой, пытаясь припомнить, с каких пор этот дом стал предметом всех детских страшилок их городка. Его старший брат, много лет назад, рассказывал ему про то, что здесь живут призраки той семьи, которая здесь жила еще в прошлом веке. Якобы с отцом семейства произошел несчастный случай, а мать, спустя месяцы после трагедии, сошла с ума от горя и убила своих сыновей, после чего покончила жизнь самоубийством. Люди на этом снимке выглядят счастливыми. И женщина так крепко держит своих сыновей за плечи, что в голове не укладывается, как она могла однажды собственноручно лишить их жизни. Чонгук смотрит на тринадцатилетних мальчишек и удивляется тому, насколько они похожи. Конечно, они близнецы, но даже у тех порой можно найти различие. Эти же, с первого взгляда, одно лицо. Юноша смотрит на свои наручные часы, подсчитывая минуты. Ему осталось здесь продержаться еще только семь с половиной. Он продолжает путь, оставив единственное напоминание о когда-то жившей здесь семье за своей спиной, ощущая под курткой легкий озноб. В некоторых комнатах на втором этаже отсутствуют двери. Мебель, как и внизу, завешена белыми простынями. Чонгук минует первые две спальни: хозяйскую и гостевую, зачем-то направляясь прямо к детской комнатке двух близнецов. Здесь двери все еще стоят. Рядом с вырванной ручкой выцарапаны чьи-то инициалы. Юноша присматривается и проговаривает их по очереди: «P.J.» и «P.S.» Толкает дверь и оказывается внутри самой маленькой комнаты большого дома. Две кровати стоят в разных углах спальни. Без матраса и тем более постельного белья. Книжные стеллажи у правой от двери стены также пустуют. Окна, в отличие от других спален, в этой не заколочены деревянными досками, так что Чонгуку достаточно света, чтобы осмотреться получше. Он на всякий случай оглядывается назад, все еще испытывая небольшой страх, но вовсе не от баек о призраках, а от того, что его тупоголовым друзьям ничего не стоит между собой сговориться и напугать. Но там никого нет. Только бесконечные клубы пыли, зависшие в проблесках света в коридоре и затхлый запах гниющего под ногами деревянного пола. Чонгук медленно подходит к одной из кроватей, не сильно задумываясь, почему именно эта. Ведет за собой пальцы по изголовью, также высматривая очередные инициалы. На этой «P.J.». Рядом с ней стоит тумбочка с единственным выдвижным ящиком. Ни на что особенно не надеясь, Чонгук берется за ручку и открывает, даже охая от удивления, когда внутри оказывается далеко не пустующее дно ящика.  — Что за… — шепчет, скорее хватаясь за краешки вещицы, вытаскивая ее на свет. Находкой оказывается обычная, непримечательная тетрадь. Точнее, скорее ежедневник. С твердой, темно-коричневой обложкой и язычком закладки, выглядывающей из-за потрепанных годами страниц. Чонгук осторожно открывает на первой, проводя подушечками по желтым пятнам заголовка. — Офигеть, — выдыхает, улыбаясь впервые за весь этот вечер. Это не просто тетрадь или даже ежедневник. Это дневник. И, судя по всему, не кого-то, а того, кто спал последним на этой самой кровати, и того, имя которого начинались с инициалов P.J. Неожиданно юноша видит перед собой на стене темную тень, которой еще секунду назад точно не было. Резко оборачивается, собираясь по глупости защищаться от монстров потрепанной книжонкой, но там пусто. Все та же пыль и рваные ошметки летающей по комнате паутины. Чонгук облегченно выдыхает, веря в то, что ему это лишь показалось. Прячет дневник под куртку, ни в коем случае не собираясь делиться с друзьями удивительной находкой. Зная их, те без разбору растреплют о ней каждой живой душе в школе, и Чонгуку даже не удастся познакомиться с ней поближе. Сбегая с первого этажа на четырнадцатой минуте своего пребывания здесь, он хватает с камина ту самую вазу, вытряхивая на пол высохшие цветы, и выбегает во двор, не оглядываясь назад. Дом провожает его все той же самой безмолвностью, с которой и встречал чуть ранее. Друзья ему свистят и салютуют, одновременно и удивляясь, и завидуя храбрости одноклассника. Предлагают отпраздновать это походом на вечеринку к общему однокласснику по случаю Хэллоуина, но Чонгук говорит, что устал и бежит со всех ног домой, прижимая под курткой в груди отчего-то потяжелевшую тетрадь.

***

— Чонгук, не бегай по дому! — делает замечание юноше его мать, занимаясь готовкой на кухне. Оттуда веточкой тянется аромат запеченного в духовке теста. Отец сидит в гостиной перед телевизором и читает газету. Его старший брат в колледже уже второй год, так что кроме родителей, его больше никто и не встречает. Тот забегает к матери, клюет ее в щеку и успевает стянуть с железного противеня одно шоколадное пирожное прежде, чем женщина успевает возмутиться и отбить его ладонь от выпечки.  — Это для…  — Детей, знаю-знаю, — договаривает Чонгук, запихивая под щеку все еще горячее тесто, — они еще разве не начали ходить по домам?  — Пока нет. А что на счет тебя? — уточняет хозяйка, вытирая о фартук на бедре испачканные в декоративном креме ладони, — с каких пор шестнадцатилетние подростки сидят в Хэллоуин дома с родителями?  — Вот именно, что мне уже шестнадцать, — повторяет парень, чрезмерно гордясь такой незначительной цифрой, — я уже давно не собираю по домам конфеты. Это тупо.  — Для встреч с друзьями ты уже тоже слишком взрослый? Неужели вы нигде не собираетесь в такую ночь? Юноша пожимает плечами и наклоняется над умывальником, запивая оставшееся на зубах пирожное водой прямо из-под крана. Мать несильно хлопает его вафельным полотенцем по спине, устав повторять вновь и вновь так не делать.  — Завтра важный тест по биологии. Лучше подготовлюсь, — отвечает, удаляясь из кухни под внимательным взглядом взрослой женщины, слишком хорошо знающей своего младшего сына.  — Как скажешь, — бубнит она, глядя ему вслед, и немедленно возвращается обратно к выпечке, ведь к их дверям, украшенным вырезанными тыквами, вот-вот начнут ходить соседские дети. На втором этаже Чонгук плотно закрывает за собой дверь в свою спальню, обклеенную яркими плакатами Blink-182 и Linkin Park. Раньше спальня, как и эти самые плакаты, принадлежала его старшему брату — Джинхену, но после того, как тот переехал в колледж, Чонгук поспешил ее занять, ведь она была в разы больше его собственной. Юноша стягивает куртку и, не глядя, бросает ее на стул у письменного стола. Сам забирается с ногами на постель и раскрывает дневник из заброшенного дома перед собой на самой первой странице. Теперь, когда в его комнате вполне достаточно света и ламп, он может четко разглядеть, как повреждены страницы временем. Выцветшие поля и стертые линейки. Чонгук ведет пальцем по дате в углу одной из страниц, читая вслух:  — 15 октября 1964 года, — далее ему приходится наклониться совсем близко, чтобы различить почерк и подтертые буквы на верхней строчке, — «новый дом». Прочитав достаточно страниц, Чонгук осознает, что его действительно вел один из братьев. Того звали Пак Чимин. Его брата, что родился всего на 17 секунд позже него самого, звали Пак Сонмин. Мать — Пак Минхи. Отца — Пак Джихек. Они въехали в этот дом 15 октября 1964 года. Им с братом было по тринадцать лет, как на том снимке. Этот дневник мальчишка вел три года, до самой своей смерти. Его с братом нашли мертвыми в подвале дома в день их шестнадцатилетия, но это уже Чонгук узнал не из дневника, а от своего собственного брата. Чонгук знает, что Чимин вел этот дневник до рокового дня, потому что последняя запись была датирована за один день до их самого светлого праздника. А дальше только желтые страницы и мертвое молчание между строк. У Чимина была не самая интересная, но совершенно точно не плохая жизнь. Он любил собак и почти двадцать страниц без устали умолял родителей разрешить завести одну. Ему, конечно же, не позволили, и тогда он написал, вынеся жирным шрифтом на заголовок обещание вырасти и обязательно завести мохнатого лучшего друга. Чонгуку становится особенно тоскливо, когда он впервые читает это обещание, зная наперед, что этому бедному ребенку никогда не удастся его исполнить. Еще Чимин любил смотреть фильмы допоздна. Он любил ванильное мороженое и мог, как написано на одной из страниц, съесть два ведерка подряд самой холодной зимой. Он часто болел и пропускал школу. Был ниже своего брата всего на дюйм, но тот никогда не уставал его за это подначивать. Чимин восхищался своим отцом, который работал архитектором, и мечтал однажды вырасти и стать похожим на него. Чимин обожал читать книги, но Сонмин частенько разрисовывал его любимые всякими жуткими монстрами, и тогда Чимин боялся открывать их снова. Он любил своего брата, но, на одной из страниц признался, что временами боялся. Тот с каждым годом становился все более отчужденным и непохожим на Чимина. Водился только со старшими ребятами во дворе и обвинял Чимина в излишней мягкости. Однажды Чимин нашел в столе своего близнеца замученную до смерти мышь. Когда Сонмин узнал о том, что тот копался в его вещах, то сильно ударил по лицу. Чимину тогда было четырнадцать. От боли он плакал почти целый час, пока мать не вернулась домой. Сонмин затих на четыре с половиной месяца, а затем, как-то утром на Рождество, мальчишка нашел под елкой большой родительский подарок — потрясающий двухколесный велик. Сонмину же подарили лишь ненавистные ему шоколадные конфеты за плохие оценки. Как-то ночью он разломал этот велик кирпичом, а на Чимина натравил своих взрослых друзей. Мальчик очнулся в больнице с двумя переломанными ребрами и ключицей. Сказал родителям, что не справился с управлением и выскочил под машину в городе. Попросил прощения за то, что испортил такой долгожданный подарок. На следующее Рождество ему подарили только книги. Близнецы росли в разных компаниях, с разными интересами и совершенно непохожими целями в жизни. К пятнадцати годам совсем перестали общаться. Зажитые кости иногда все еще отзывались памятной болью. Вместо мыши, мальчишка как-то обнаружил в столе брата мертвого котенка. Он его похоронил на заднем дворе, проплакав над крохотной могилкой несколько часов. Сонмин, конечно же, узнал и выбил за это ему один зуб с четвертого удара в челюсть. Родители не знали всего, но, очевидно, догадывались, что с одним из их сыновей творится что-то неладное. Пытались привлечь школьного психолога, но Сонмин искусно притворялся обычным, когда это требовалось для того, чтобы его оставили в покое. Мать и отец всем сердцем желали верить в его исправление и совершили непростительную ошибку, приняв за чистую воду его обещание того, что он прошел весь курс лечения и теперь в полном порядке. Чимин не поверил, но его никто не слушал. Пак Джихек попал в жуткую аварию, когда ехал на работу ранним утром в одно солнечное воскресение. Отказали тормоза. Вот так просто. Пятнадцатилетнему Пак Чимину, заверявшему угрюмого, тучного полицейского в том, что несчастный случай подстроил его родной брат, конечно же, никто не поверил. Жизнь в некогда любимом доме стала невыносимой. Мать запила уже через две недели. Сонмин больше не терроризировал найденных на улице бродячих животных или грызунов, зато перешел на младших ребят с их двора, обворовывая, нападая, угрожая на регулярной основе. Чимин узнал, что он до смерти избил со своей сворой какого-то несчастного бездомного, а немногим позже серьезно ранил ножом в живот их общего знакомого из школы за то, что нечаянно увидел, как тот стоял с другим парнем чуть ближе, чем ему бы этого хотелось. Чимин много страниц дневника потратил на сомнения, обрисовывая так ярко и почти с упоением яростное желание сбежать, но он не мог оставить мать в доме с чудовищем. Так что он остался. На последних страницах он пишет о том, что, скорее всего, сгорит в аду за свои мысли и намерения. На предпоследней о том, что нашел мать на полу в ванной обездвиженной и бездыханной. Та покончила с собой, наглотавшись запрещенных таблеток. В последнем предложении Чимин написал только: «Прости меня, Господи, за то, что я собираюсь сделать, но поверь в то, что у меня не было другого выхода. Я знаю, что он должен быть всегда, но, клянусь тебе, я его больше не вижу. Пожалуйста, не сердись на мою мать за ее слабость. Она заслуживает мира после мук, которые не смогла пережить. Мой отец будет ждать ее на небесах, я верю в это всем сердцем. А брата, если позволишь, я заберу с собой во тьму». Чонгук резко захлопывает тетрадь, когда в их входную дверь звонят проголодавшиеся, разодетые в страшилки детишки. Скорее спрыгивает с постели, подрываясь к окну. Внизу, на крыльце: толпа пиратов, скелетов и гоблинов, из них явно выделяется один мальчишка без костюма. Он самый хрупкий и низкий из всех, с белой кожей и густыми, светлыми волосами. В отчего-то знакомом свитере с торчащим изнутри треугольным воротником белой рубашки. Он стоит там совершенно чужой, как будто бы не должен вовсе находиться. В его руке нет сумки для конфет, а на губах нет предвкушающей сладости улыбки. Юноша резко отступает на шаг назад, едва не сбрасывая на пол ночник с прикроватной тумбочки, когда этот ребенок, ни с того ни с сего, поднимает лицо наверх, смотря именно туда, где располагается окно в его спальню. Мотает от неверия головой и на всякий случай моргает несколько раз прежде, чем вернуться к окну и увидеть, что этого ребенка больше нигде не видно. Его мать ступает на крыльцо и, рассказывая какую-то глупую стариковскую шутку, бросает жменями в протянутые бумажные пакеты угощения. Чонгук на всякий случай осматривает всю лужайку, но отбившегося от друзей мальчика в коричневом свитере не находит. Щелкает языком и решает, что ему все же стоит проветриться, тем более после всего того, что он прочитал в дневнике. Ему вовсе не хочется сейчас оставаться в комнате и переживать трагедию человека, которого он никогда не знал. Так что Чонгук натягивает куртку обратно, замечая только теперь, что неплохо пропотел за это время под легкой футболкой. Сомневается, но все равно хватает дневник с подушки и прячет во внутреннем кармане. Не знает зачем, но это кажется правильным решением. Сбегая с лестницы вниз, кричит матери, что передумал и вернется через пару часов. Та без удивления напоминает о том, что завтра тест, и, если от того будет пахнуть алкоголем, его лишат игровой приставки, как минимум, на месяц. На крыльце приходится немного растолкать свору малолеток, чтобы выйти на подсвеченную праздничными гирляндами дорогу, наполненную звонким смехом детей всех возрастов. Мимо него проносятся как минимум два мальчика в желтом плаще и с красным шариком над головой, как в культовой книге ужасов Стивена Кинга, а еще одна принцесса Лея и три Гермионы Грейнджер. Чонгук продолжает считать ровно до того момента, пока не доходит до улицы, где проходит вечеринка, на которую он изначально не собирался. Организатором являлся Чон Хосок — капитан школьной баскетбольной команды и его хороший друг, несмотря на то, что, в отличие от самого Чонгука, тот являлся уже выпускником. Его родители вовсю занимались разводом, так что каждые выходные пропадали у своих юристов, а его отец так и вовсе уже открыто встречался с молодой преподавательницей из частной девчачьей школы на окраине городка. Видимо, им не было никакого дела до того, что их единственный сын использует разочарование от их брака для проведения самых сумасшедших тусовок среди своих сверстников. Чонгук пинает попавший под ноги опустошенный пластиковый стаканчик и резво направляется к раскрытой настежь двери главного входа. Его встречают добротные хиты ранних двухтысячных из раритетного бумбокса в гостиной, а также крепкий запах дешевого пива и чьей-то свежей блевотины. Он без труда находит своих друзей, здоровается с теми, кто еще может ему пожать руку, и принимает от Марка первый стакан с выпивкой. В его груди до сих пор тянет поганое послевкусие после прочтенного дневника. Наверное, ему не стоило его брать с собой, потому что юноша буквально ощущает, как тот сдавливает ему грудную клетку своим содержимым. Скорчив болезненную гримасу, он тянется пальцами во внутрь куртки до корешка тетради, но его останавливает подлетевший непонятно откуда Ким Тэхен, уже изрядно подвыпивший, в костюме Джокера, взятого, судя по неудачному гриму, с давней роли Джека Николсона. — Мой Чонгук-и, — сюсюкает старший, пытаясь схватить Чонгука за щеки, но тот не дается, отбиваясь стаканом с пивом, — мне сказали, что ты не придешь, но вот ты здесь, — хлопает в ладоши и улыбается, что с его гримом выглядит не ужасающе, а просто неприятно, — но где твой костюм? Чонгук осматривает сам себя и допивает первый стакан, слегка пролив за края. — Оставил эту традицию для второклассников, а где твой? Кажется, Тэхен не понимает шутки, потому что сначала просто смотрит поплывшим взглядом, а затем снова открывает разукрашенный рот, но на него сзади прыгает хозяин вечера собственной персоной, обращаясь к Чонгуку с куда большей ясностью: — Эй, малой, я слышал, тебя подбили пробраться в заброшенный дом Паков сегодня. Это правда? Чонгук безрадостно кивает, успев уже сотню раз пожалеть о том, что он тогда выбил эти ебучие ножницы. — Серьезно?! — голосит сбоку Марк, присоединившийся к их беседе по такому случаю, — и как оно? Признайся, было страшно? — Там реально есть призраки? — икает Тэхен и тут же получает по затылку от Хосока, немедленного ворчащего что-то вроде: «призраков не существует, клоун». — Жутковато, да, — немного погодя отвечает юноша, не особенно желая вспоминать те злополучные пятнадцать минут, — и нет, Тэ, там нет призраков. Смеется вместе со всеми и жалеет, что так быстро допил пиво в стакане. Прежде чем пойти на кухню и взять из холодильника сразу бутылку, спрашивает сразу у всех: — Вы знаете, что случилось с семьей, что там жила? — смотрит на Хосока, а тот чуть задумывается, припоминая. Марк его опережает с ответом: — Мои старшие сестры рассказывали, что чокнутая мамаша Пак прирезала своих собственных детей в подвале дома. Тэхен подхватывает, начиная понемногу трезветь: — Да-да-да! И что ее неспокойный дух и духи ее детей бродят по этому дому, и их плач можно иногда услышать, если оказаться у дома ночью. Хосок вновь закатывает глаза от разговоров о духах, добавляя от себя неожиданно серьезно: — Моя бабушка говорит, что все эти байки — вранье. Она рассказывала, что Миссис Пак была доброй женщиной, с которой случилась ужасная трагедия. — Какая трагедия? — Чонгук вытирает вспотевшие ладони о джинсы, стараясь не показать своего волнения. К сожалению, Хосок пожимает в неведении плечами, поясняя: — Сколько бы я ее не спрашивал, она никогда не рассказывала. Однажды, когда мы проходили мимо этого дома, пара мальчишек расписывали краской стены на крыльце. Писали всякие гадости о близнецах и их матери, а моя бабуля набросилась на них, стала махать своей палкой, а потом и вовсе заплакала. Когда я спросил ее, почему она плачет, она ничего не ответила, но попросила вернуться сюда и закрасить имя матери и одного из сыновей. — Одного? — переспрашивает Марк. Чонгук задает свой вопрос, ответ на который почему-то очень боится услышать: — Имя какого из братьев она попросила тебя закрасить? По выражению лица старшего видно, как он силится вспомнить. И ему удается, когда морщинка на лбу расходится, а одно короткое имя застревает эхом у Чонгука в самом черепе, перекатываясь там от стенки к стенке будто белый пластмассовый шарик для настольного тенниса. — Чимин. Его звали Пак Чимин. Чонгук извиняется перед друзьями, которые после его ухода продолжают мусолить тему дома-призрака, и направляется на ватных ногах на кухню. Он не должен об этом так много думать. Ведь все это давным-давно в прошлом. И даже если все правда. Даже если все эти годы все жители города поголовно обвиняли в страшном убийстве невиновного, какой смысл в этом копаться теперь? Правда не вернет к жизни мертвых. Она никого уже не спасет. — О прости, — вылетает из губ Чонгука на автомате, когда, слишком глубоко уйдя в себя, он не замечает перед собой незнакомого мальчишку. Тот тоже извиняется и смахивает с привлекательного лица светлые волосы. Его голос оказывается глухим и тонким, словно самые высокие ноты на музыкальном рояле. Почти песня. Глаза-улыбки в форме полумесяца в обрамлении густых черных ресниц. Но у Чонгука напрочь пропадает дыхание, когда он глядит на его губы: розовые, полные, будто бы нарисованные. Сглатывает собравшуюся в горле слюну и неуклюже его прочищает: — П-привет, — ругает себя за непривычную растерянность при знакомстве с новыми людьми, — я… эм… Чон Чонгук, — представляется, наплевав, что они перегородили всем проход в коридоре. Чонгуку необходимо узнать его имя. — Привет, — отвечает очаровательный незнакомец, все так же улыбаясь, но вместе с тем не собираясь пожимать Чонгуку его протянутую ладонь. Вместо этого он прячет свои пальцы в рукавах мягкой, большеватой ему по размеру кофты и больше ничего не говорит. Чонгук, не скрывая разочарования, убирает руку и спрашивает напрямую: — Как тебя зовут? Мальчишка растерянно оглядывается вокруг себя, теряясь от такого простого вопроса. Чонгуку даже становится стыдно за то, что спросил, когда слышит робкое: — Мин. — Мин? — пытается еще раз, думая, что мог ослышаться, — просто Мин? Тот только кивает. — Ладно, тогда… хочешь что-нибудь выпить, Мин? Светлые волосы очаровательно колышутся из стороны в сторону, когда он отрицательно наклоняет голову. — Я как раз собирался выйти на улицу. Чонгук делает шаг в сторону и указывает ему путь, улыбаясь: — Не против компании? Он никогда не был стеснителен, заводя новые знакомства. По правде, Чонгук был весьма популярен среди ровесников и даже ребят постарше. Больше, конечно же, среди девчонок. Первые его отношения завязались с одной из болельщиц два с половиной года назад. Они разошлись уже через три недели, когда она бросила его потому, что Чонгук завалил контрольную по химии. Причина, почему она с ним вообще стала встречаться, до сих пор является самой большой загадкой в его жизни. Затем была Сохи. На два года старше. Она обожала для Чонгука готовить и называть его своим крольчонком. Чонгук расстался с ней за неделю до Дня Святого Валентина, не вынеся ее отвратительных кексиков с изюмом и, в особенности, этого невыносимого прозвища. После этого была еще Дахен. Пожалуй, самая милая из всех. Она занималась балетом почти что с пеленок, а в прошлом году переехала в Чикаго, поступив в танцевальную академию для девочек с мировым именем. Чонгук вряд ли бы с ней расстался, если бы не ее переезд. Они до сих пор периодически созваниваются, но уже лишь как друзья. Чонгук слышал, что с конца весны у нее появился новый парень. Эта новость его по-настоящему обрадовала и, как ни странно, нисколько не огорчила. Последней стала Джихе. Надо заметить, та еще стерва, что Чонгук, к сожалению, заметил не сразу. Ревновала к каждому пню и отчитывала за каждую минуту опоздания на их встречи. Названивала даже его родителям, когда ему самому осточертело отвечать на триста ее входящих сообщений. Разрыв вышел весьма болезненным, но не потому, что кому-то разбили сердце, а потому, что Чонгуку с ноги дали по яйцам. Тэхен ржал неделю после этого случая, и о нем без умолку трещала вся школа. История даже дошла до его старшего брата, после чего Чонгук решил на время завязать с отношениями. Вместе с тем, Чонгук испытывал влечение не только к девушкам. Он это осознал, когда, случайно кликнув не на ту ссылку на запрещенном сайте, познакомился с гей-порно. Ему совершенно не нравились его друзья или одноклассники. Те казались слишком неопрятными, громкими, слишком мужиковатыми, как бы странно это не звучало. Ему нравились парни из таких вот фильмов с ухоженной чистой кожей, выбритыми ногами и голосом, который не смогла бы сымитировать ни одна порно актриса. Чонгук никогда не думал о том, чтобы встречаться с парнем. Он знал, что его родители бы поддержали. В конце концов, его родной дядя является открытым геем и выступает уже несколько лет по стране с мюзиклом «Кошки». Близкие друзья, вроде Тэхена, Марка и Хосока, скорее всего, тоже. Так что проблема никогда не была в том, что выйти из тени. Чонгук славился своей храбростью. Хватило же у него духу зайти в тот проклятый дом. Так что дело было не в этом, а в том, что в его городе не было того, ради кого захотелось бы пойти на такой шаг. Точнее выразиться, не было до этого вечера. — Мин, — зовет Чонгук, пробуя на вкус это имя. Хоть убейте, но этому мальчишке оно никак не подходит. — Ты знакомый Хосока? Тот разворачивается к Чонгуку лицом, когда они заходят глубже в сад заднего дворика. Садится на скамейку, а юноша застывает перед ним, неловко спрятав руки в передних карманах своих рваных джинсов. — Хосока? — переспрашивает новый знакомый, изобразив на лице очаровательное непонимание. — Хосока, — повторяет Чонгук чуть погромче, — он здесь живет. Если ты не его знакомый, тогда чей? Я раньше тебя не видел ни в школе, ни где-нибудь в городе. Ты переехал сюда? Мин опускает голову и, глядя на свои колени, отвечает: — Вроде того. Скамейка высокая, а Мин достаточно невысокого роста, так что его пятки не достают до земли, и он ими немного болтает в воздухе, от чего Чонгуку хочется практически выть от умиления. — Ты будешь ходить в нашу школу? — вдруг проясняется мысль в его голове, и она радует даже слишком сильно, поэтому, когда мальчишка шепчет обрывочное «нет», Чонгук не может сдержать дикого разочарования. — Я учусь на дому, — отвечает Мин прежде, чем юноша успевает поинтересоваться. — Сколько тебе лет? Чонгуку слегка стыдно за нетерпение в голосе и за то, что забросал беднягу таким количеством вопросов, но тот толком не ответил ни на один из них, а Чонгуку кажется, что он загнется, если к концу вечера не будет знать об этом картинном мальчишке достаточно. — Шестнадцать… Лицо Чонгука проясняется уже от того, что они хотя бы одного возраста. А Мин продолжает, так как не закончил фразу: — … исполнится завтра. — Это… это же здорово, — отмирает Чонгук, наконец-то решаясь присесть на скамейку рядом с мальчишкой. От того слегка веет холодом, что неудивительно, ведь на дворе конец октября, а он в одной несчастной кофте. — Можем, если хочешь, отметить со мной, — замечая неопределенную реакцию собеседника, спешит добавить, — и с моими друзьями, разумеется. Как раз познакомишься со всеми. Мин неоднозначно кивает, и Чонгук не разбирает, согласен он или нет, но пока что больше не собирается давить. Тот и так не особенно рвется идти с ним на контакт. — Я только что понял, — Чонгук щелкает пальцами самого себя по лбу, чувствуя, как от стыда начинают гореть уши, — ты, скорее всего, вышел сюда, чтобы побыть в одиночестве, а я пошел за тобой, а теперь еще и надоедаю с глупыми вопросами. Какой же… — Нет! От того, насколько убедительно звучит это «нет», Чонгук остается слегка ошарашенным. Впервые за все это время, мальчишка заговорил так уверенно. — Не уходи. Я… я не хочу, чтобы ты уходил. Чонгук замолкает, не в силах отвести взгляд от человека напротив. В его грустных глазах загорается какой-то неизвестный, но совершенно особенный огонь. Восхитительные губы приоткрыты совсем чуть-чуть, и между ними проскальзывает дыхание — томное, надрывное. Чонгук приходит в себя не раньше, чем через минуту, неожиданно обещая: — Я не уйду. Этого достаточно, чтобы Мин опустил на выдохе плечи и расслабился. Они снова замолкают. Просто глядят на голые деревья и горы неубранной листвы под ногами. Чонгук вдруг так же молча стягивает с себя куртку и бережно накидывает на плечи продрогшего мальчишки. Тот подскакивает на месте от удивления, как будто бы никогда бы не подумал, что это может случиться. А Чонгуку невероятно обидно, что для него видимо никто прежде подобного не делал. Почему? Ведь он кажется таким особенным и нуждающимся в чьей-нибудь бескорыстной заботе. Какое-то чудное видение, не иначе. Дивная фантазия. Краем глаза Чонгук замечает, как Мин, сомневаясь, опускает пальцы на скамейку, а затем, когда достает до сырых досок, впивается едва ли не ногтями, так, что костяшки белеют. — Такого раньше не было, — бормочет, а в зрачках буря эмоций, на опережении с гигантской, забитой гвоздями в самую глубину тоской. — О чем ты? Мин отпускает скамейку и щупает спортивную куртку на своих плечах, затем накрывает ладонями собственное лицо. Прикрывает ими глаза, да так и застывает на месте. Чонгук ждет хоть чего-нибудь, но ничего не происходит. Только худые плечики подрагивают и юношу озаряет: — Ты плачешь? Почему ты плачешь? Не знает, можно ли прикоснуться, так что протягивает руку к мальчиковому лицу, но не касается. Боится, что оттолкнут и пошлют к черту. — Прости, — Мин вытирает слезы рукавом свитера и даже проверяет, остались ли на одежке слезы. Трет веки долго, усердно, потому что новые слезы поступают слишком стремительно. Чонгук все-таки не выдерживает и перехватывает его ледяное запястье, чтобы тот посмотрел на него. Мин каким-то неверящим взглядом смотрит на его пальцы, пока из уголка правого века выкатывается самая крупная слеза из всех, забираясь к уху за подбородок. — Я сказал что-то не так? Сделал? Пожалуйста, не плачь. Мальчишка высвобождает запястье из слабеющей хватки, но только для того, чтобы податься вперед и обнять Чонгука за шею, уткнувшись мокрым носом тому в ключицу. Юноша, не дыша, опускает обе ладони на его пояс, сжимая карманы собственной куртки, чтобы достать до хрупкого тела под всей этой одежкой. — Спасибо, — еле разбирает одно слово Чонгук и перестает соображать окончательно, ощущая на своей коже движение тех самых пленительных губ. Он не уверен, за что его благодарят, так что просто наслаждается этим мгновением, деля его на пару с болезненным пониманием того, что он вляпался по самые уши. Если двадцать минут назад Мин его всего лишь интересовал, как новое красивое лицо, то уже сейчас он что-то гораздо большее. Так несправедливо скоро. Так нездорово и так, как не бывает на самом деле. Так жгуче остро. Резко и с размаху. Без сожаления. Без пощады. Все же волнительное мгновение лопается, как мыльный пузырь, когда оба слышат звучный хлопок какого-то предмета о землю. Чонгук смотрит на Мина, когда тот глядит куда-то себе под ноги. Делает то же самое только через тридцать секунд, замечая в высохшей траве знакомую тетрадь в твердой обложке. Он совсем забыл о ней, когда отдавал Мину куртку. Видимо, она каким-то образом выпала из кармана. Чонгук поднимает ее, стряхивая с обложки песок. Собирается спрятать за спину, но мальчишка интересуется: — Могу я… посмотреть? Чонгук не хочет соглашаться, потому что внутри, на желтых страницах, расписано слишком много чужой боли. Ему страшно, что новый знакомый ею заразится прикосновением, будто чумой. Он передает ее, после отставшего в хвосте «пожалуйста», предупреждая лишь об одном: — Не открывай. Пусть думает, что Чонгук жадный или излишне осторожный, но лучше пусть это, чем правда, начинающаяся в этой тетради с первой страницы. Мин слушается и не открывает. Вместо этого, он гладит корешок, касается пальцами страниц, отдергивая через секунду, будто ударившись током. Нахмуривает задумчивое личико и возвращает дневник Чонгуку со словами: — Ты прочитал? Чонгук удивляется вопросу, но кивает, не собираясь об этом врать. Из дома как раз выходит толпа пьяных школьников, так что их поистине странный диалог подходит к концу. Чонгук больше не испытывает желания находиться на этой вечеринке, пить, нарушая родительские запреты, разбавленное пиво и после всего, скорее всего, нести Тэхена на себе до его дома. — Где ты живешь? — спрашивает, поднимаясь со скамейки, — я тебя проведу. — Сколько времени? — в ответ интересуется мальчишка, совершенно игнорируя безумные танцы людей на лужайке. — Еще только десять, но здесь нечего больше делать, — настаивает Чонгук, не желая, чтобы Мин оставался в этом доме без него. — Ты… ты сможешь побыть со мной где-нибудь до полуночи? Чонгуку интересно, почему именно до полуночи и что мешает тому пойти домой, но вместо дополнительных расспросов скорее соглашается, пока Мин не передумал. Они уходят подальше от громкой музыки и загаженной мусором лужайки. Дети все еще бегают от одного дома к другому, кто-то с уставшими родителями, кто-то без. Чонгук, отвлекшись, наступает на выброшенную и распакованную ириску и затем лишних десять минут пытается отодрать ее с подошвы с помощью бордюра. Благодаря этой глупой случайности, он впервые слышит мальчиковый смех и, кажется, падает в кроличью нору еще глубже.  — Мне нравится твой смех, — признается, не сдержавшись, когда они продолжают идти вдоль улицы без цели, не сворачивая, — и твоя улыбка. Хотелось бы видеть ее чаще. Мальчишка отворачивается от Чонгука в противоположную сторону, и юноша уже собирается вновь обвинить себя в том, что испортил момент, но замечает, как тот вновь терзает свои рукава, а затем опускает голову. Он всего лишь смущен. Не обижен, не зол. Смущен. Не более.  — Ты играешь в баскетбол? Чонгук даже спотыкается на ровном месте, ведь Мин спросил что-то личное, а это означает, что ему хотя бы самую малость интересно продолжать эту осторожную беседу. — Как ты… — Эмблема на куртке, — отвечает с улыбкой, — ее трудно не заметить. Чонгук коротко смеется и закидывает одну руку за голову, взлохмачивая волосы на затылке. — Да, я легкий форвард. В конце прошлого сезона забил парочку решающих мячей, — хвастается по привычке, ведь это так просто — произвести впечатление, заговорив о своих успехах в каком-либо виде спорта. Но Мин не какая-нибудь бестолковая девчонка из команды поддержки, а Чонгук об этом вспоминает слишком поздно. Жалеет о сказанном, пока ему не говорят с истинным восторгом: — Наверное, так здорово — заниматься тем, что любишь, и тем, что у тебя так хорошо получается. — У тебя такой возможности нет? — любопытствует Чонгук, запрыгивая с разбегу на каменный бортик, огораживающий один из жилых домов. Тянет руку вниз, чтобы помочь Мину забраться следом. Его ладони все еще страшно холодные, как будто бы у того под кожей настоящая Антарктида. Чонгук сжимает их крепче, когда мальчишка становится с ним носом к носу. Поправляет на его плечах свою куртку и советует надеть полностью, а не просто накинуть, чтобы спрятать замерзшие пальцы в карманы. — Чем ты любишь заниматься? — задает юноша другой вопрос, не получая ответа на предыдущий. Они идут, приткнувшись плечами друг к дружке по краешкам высокого каменного бордюра. В ожидании, когда же собеседник заговорит, Чонгук разминает собственные замерзающие пальцы на случай, если мальчишка оступится и его придется спасать. — Когда-то я любил танцевать. Чонгук смотрит на того с задором, ведь тоже увлекался танцами до того, как попал в баскетбольную команду. Вот у них и нашлось что-то общее. — Правда? — не получается скрыть воодушевление и яркую белозубую улыбку, — но почему любил? Больше не танцуешь? — Мне пришлось бросить. Юноша понимает, каково это: бросать любимое дело, но в его случае, он променял его на другое увлечение, то, за которое горела душа и от восторга потели ладони от каждого забитого в корзину мяча. Судя по всему, мальчишке повезло гораздо меньше. — Что случилось? Мин замедляет шаг и, словно впервые за долгое время, произносит вслух эту безрадостную причину: — Я потерял близкого человека. — О… — только и может, что промямлить, Чонгук. Его уже самого начинает потряхивать от озноба, так что он решает, что это удачная возможность сменить тему и немного согреться. Он спрыгивает с пристройки, когда она заканчивается, резко откидывая голову назад, чтобы разглядеть мальчишку, ставшего вдвое выше его ростом, в полной красе. Его светлые волосы выглядят совершенно фантастически под натуральным освещением блистательной, полной до краев луны. Небольшие плечи полностью скрыты под чонгуковой курткой, и сам он кажется каким-то игрушечным, смертельно опасным из-за этой своей неприкрытой, осенней печали. Чонгук, наверное, должен спросить, но ему уже абсолютно все равно на последствия. Обнимая мальчишку за пояс, он поднимает его с бордюра и, прижимая к себе, спускает вниз на асфальт. Мин не отбивается и не протестует. Лишь все с той же доброй печалью улыбается, выбираясь из сильных рук, укрывающих его от колючего холода. — Ты голоден? — спрашивает Чонгук, оглядываясь вокруг, примерно вспоминая, где поблизости стоит какая-нибудь круглосуточная закусочная, — я угощаю. Вместо полноценной закусочной им попадается круглосуточный магазин с небольшой барной стойкой у окна во всю стену, выходящего на мокрые от непогоды, асфальтированные дороги и выброшенные детворой мимо мусорных корзин блестящие фантики от конфет. Чонгук не взял с собой кошелек, но в его джинсах завалялось несколько купюр. На легкий перекус должно определенно хватить. — Что ты будешь? — минует стеллажи со всякими солеными сухариками и берет для себя пачку лапши быстрого приготовления с самым популярным вкусом курицы. — Мин? Ищет мальчишку между рядами, но неожиданно обнаруживает застывшим у морозильника с мороженым. Подходит вплотную, искренне недоумевая: — Хочешь мороженое? Мин кивает слишком быстро, так что Чонгук не спорит и просит выбрать любимое. Рассчитавшись с кассиром, он отодвигает для нового знакомого высокий стул и присаживается на соседний. — Не торопись, — предупреждает, с волнением поглядывая на вафельный рожок с замороженным ванильным десертом, — а то заболеешь. Ему в голову приходит одна чудесная идея. Он просит Мина подождать и убегает к кофейному автомату, возвращаясь немного погодя с двумя горячими стаканчиками с кофейным напитком. — Попробуй с этим, — советует, смело двигая один стаканчик к мальчишке, — мне так будет спокойнее, кроме того, это на самом деле вкусно. — Не ел мороженое целую вечность, — признается собеседник, слизывая с губ растаявший пломбир, — спасибо тебе. Чонгук доедает лапшу в тишине, все еще справляясь с мыслью, насколько порой легко кому-то подарить повод для радости. Выбрасывая пустые стаканчики перед выходом, юноша, не особенно задумываясь, берет Мина за руку. Желание коснуться тонкой кожи запястья, несмотря на отсутствие тепла, пробуждает безрассудную смелость. Чонгук переплетает их пальцы и ведет за собой туда, где на порогах стоят улыбающиеся тыквы, а под окнами шныряет маленькая нечисть. Держась за руки, они идут мимо широких витрин и множественных табличек «закрыто». Огни фонарей отражаются размыто и словно потекшая акварель на размякшем холсте бумаги. Так по-осеннему. Чувственно и практически совершенно. Медово-имбирная, рыжая осень. — Чонгук, ты веришь в судьбу? — наскоро придуманный вопрос сбивает Чонгука с толку. Наверное, самые честные ответы озвучиваются вслух в первые две секунды, поэтому Чонгук не хочет медлить в этом разговоре и с этим собеседником. — Скорее нет, чем да, — и объясняет, чтобы прозвучало не слишком категорично, — потому что… это кажется не совсем честным.  — Почему?  — Я хочу принимать все самые важные решения в своей жизни, не опираясь на какие-то знаки или высшие силы. Это ведь моя жизнь, не так ли? Зачем слепо отдавать ее в чужие руки? — новому знакомому нечего добавить, и Чонгук переводит очередь на него самого, — а что насчет тебя? На этот раз мальчишка тоже решает отвечать, не задумываясь: — Мама с детства рассказывала мне, что для всего, что с нами происходит, имеется цель. Мы болеем, теряемся, влюбляемся и… умираем не просто так. Но если так думать, то возникает следующий вопрос: почему нам досталась именно эта судьба? Почему это случилось именно со мной, а не, к примеру, с моим соседом? И я знаю, что плохо так говорить. Я это знаю, но… это кажется чертовски несправедливо.  — Ты, кажется, много об этом думал. На Чонгука растерянно смотрят, от бессилия опуская плечи:  — Да, — безрадостно усмехается, продолжая шагать вперед, — времени было достаточно.  — Так ты приехал сюда со своей мамой? Разговоры о семье, по мнению Чонгука, обычно выходят достаточно будничными и заурядными, но в случае с Мином, тот весь ежится и уменьшается в размерах, пытаясь подобрать слова: — Нет, я живу здесь уже какое-то время. Чонгук так сильно удивляется, что даже останавливается посреди тротуара, не сомневаясь в том, что заметил бы мальчишку, если бы тот жил в городе хотя бы неделю. — Как мы раньше не встречались? — Я редко выхожу из дома, — отводит взгляд Мин, расстраиваясь еще больше, — вроде того. Мы можем поговорить о чем-нибудь другом? Юноша соглашается, а через пять с лишним минут они проходят детскую площадку. Мин подходит к старым, железным качелям, которые немного скрипят, но все еще взлетают достаточно высоко, чтобы с трепетом защекотало внизу живота. Чонгук помогает ему усесться и отталкивает цепи от себя, раскачивая несложный механизм назад. — Почему ты ушел от своих друзей? — игра в вопрос-ответ продолжается, а Чонгук и не против. Возможно, к полуночи, благодаря этой незатейливой игре, ему все-таки удастся хоть немножко узнать таинственного белобрысого мальчишку с ледяными ладошками и целыми сокровищницами секретов, запрятанных по карманам. — С ними я скорее всего бы продолжил пить, потом отключился бы на диване в гостиной, а завтра пропустил контрольную по биологии в школе и заработал от родителей нудную лекцию на тему юношеского максимализма, — перечисляет уверенно и смело, потому что так уже было и не раз. Затем смотрит на Мина, с неопределенной, но чертовски привлекательной полуулыбкой, склоняя голову к правому плечу, — с тобой же я до сих пор не знаю, чего мне ждать, и это меня почти что сводит с ума. На долю секунды, Чонгуку кажется, что на лице мальчишки появляется румянец, но тот слишком скоро прячет его за рукавами, притворяясь, что защищается от холода. — Твоя очередь, — Чонгук толкает качели сильнее, от чего Мину приходится схватиться обеими руками за поручни, чтобы не съехать вперед, — почему ты плакал тогда на заднем дворе у Хосока? Недолгое молчание и ответ, который никак нельзя было предугадать: — Потому что ты добрый, Чонгук. И потому что… потому что ты смотришь на меня, разговариваешь со мной, пытаешься согреть, несмотря на то, что я буду мерзнуть даже под сотней твоих курток. Потому что и тогда, и сейчас, я не могу перестать думать о том, что было бы, появись ты в моей жизни намного раньше. Насколько моя жизнь бы изменилась. — Стой-стой, — Чонгук останавливает качели, чтобы разобраться от начала до конца. Их колени легонько сталкиваются, а ладони юноши полностью накрывают поверх острые мальчиковые костяшки, сцепленные вокруг звенящей цепи. — О чем ты говоришь? Ты продолжаешь кормить меня этими сложными загадками, и я устал делать вид, что понимаю. Минни, эй, — Чонгук освобождает одну руку, чтобы двумя пальцами приподнять вверх подбородок мальчишки. Ласковое прозвище слетает с языка произвольно, но Чонгук не собирается забирать его назад, — если у тебя проблемы, скажи мне и я обещаю тебе, мы со всем разберемся. Я понимаю, что все это дико. Ты меня совсем не знаешь, как и я тебя, но, поверь, порой незнакомцу легче довериться, чем кому-либо из родных. С неба на верхнюю губу мальчишки капает слеза. Чонгук стирает ее большим пальцем, задевая подушечки самих губ, никогда раньше не желая так сильно поцеловать другого человека. И неважно, что едва знакомы. Неважно даже, что парень. Мальчишка так пытает его душу своей уязвимостью и неподдельной искренностью, что держать себя подальше от этой фарфоровой кожи и слабых, дрожащих рук становится невыносимой пыткой. Может быть, Чонгук захмелел от одного стакана со светлым пивом, а, может быть, он напридумывал себе всякого в голове от того, что затосковал по чьим-нибудь щедрым прикосновениям и поцелуям. Может быть, завтра он будет считать себя самым большим дураком на свете. А еще, может быть, что все его ощущения кристально чисты и абсолютно правдивы. Так или иначе, но он не узнает этого сейчас, а ответы ему и не нужны, когда предмет этих внутренних войн крепко цепляется за его ладонь, заглядывает в самую душу и еле слышно просит: — Пожалуйста, отведи меня домой. Все дальше и дальше они уходят от праздничной суматохи оживленных улиц города. Чонгук идет за Мином, потому что не знает дороги, а впереди мокрая трава по щиколотку и густой туман до самых крыш домов. До полуночи чуть больше тридцати минут. Когда Мин наконец-то останавливается в переулке с одним старым, мигающим фонарем и Чонгук с опозданием понимает, где они оказались, возникает вполне объяснимый вопрос: — Что мы здесь делаем? Пусть юноша и был здесь уже ранее, приближаться ближе ему совершенно не хочется. Старый заброшенный дом, из которого тот сегодня унес один сувенир, значительно утяжеляющий вот уже несколько часов карман его куртки, ночью кажется еще более зловещим. Такой же разбитый, заплесневелый и невероятно одинокий дом, в котором, теперь Чонгук знает, происходили очень скверные вещи с очень хорошими людьми, которые не заслужили грязных баек, ходящих по их городку вот уже много лет. Но мальчишка почему-то тянется к нему, собираясь перейти дорогу и ступить на мертвую, стоптанную лужайку. Чонгук хватает его за локоть, спрашивая снова: — Что ты делаешь? Ты же попросил отвести тебя домой. На него смотрят с каким-то невнятным сожалением. Чонгук не понимает, что это должно означать, а потом Мин приоткрывает свои чудесные розовые губы, признаваясь: — Хочу тебе кое-что показать. Ты боишься? Чонгук врет очень неумело, ведь большие, широко раскрытые глаза выдают с потрохами. Мин подбадривающе улыбается, отцепляет палец за пальцем Чонгука от своего локтя и сжимает крепко в своей, вечно замерзающей ладони. — С тобой все будет хорошо, — заверяет, а юноша понять не может, с чего вдруг его новый знакомый такой спокойный. Поддается на уговоры и не спеша поднимается по скрипучим, не слишком надежным ступенькам крыльца. Мальчишка толкает массивную дверь, через которую Чонгук совсем недавно уже проходил. В нос, как и в прошлый раз, ударяет запах гнили и сырости. По коже украдкой пробегает табун мурашек и остается на плечах, провожая до самой гостиной. Здесь ничего не изменилось за несколько часов, и Чонгук только может догадываться, что Мин здесь хочет найти или увидеть. Чужая тетрадь в твердом переплете лежит в его куртке. Мин отдал джерси еще пару кварталов назад, когда Чонгук перестал корчить из себя супермена и задрожал от холода у городского болота за школьным стадионом. Он находит некую иронию в том, что она, в конце концов, вернулась туда, где пролежала более пятидесяти лет. Как будто бы Чонгук не имел права ее забирать изначально. Как будто бы этот большой, пустой дом провалился бы под землю после полуночи, не окажись ее вовремя на месте. — Так что ты хотел мне показать? — нетерпеливо спрашивает Чонгук, демонстрируя открыто дискомфорт от нахождения здесь даже с кем-то, вроде Мина. — Мой дом. Все это время, Чонгук настороженно оглядывался вокруг, боясь, что в Хэллоуин сюда могли также забрести какие-нибудь бесстрашные и глупые подростки, решившие в один момент над ними подшутить, выскочив из какого-нибудь темного угла. Но когда последняя мальчиковая фраза доходит до его понимания, Чонгук самостоятельно вытаскивает ладонь из их ручного замка, наконец-то начиная подозревать неладное. — Это шутка такая? — злится даже слишком скоро, потому что мальчишка так чертовски сильно понравился ему с первой секунды, а теперь мог оказаться лишь частью чьего-то низкого и заранее спланированного пранка, — что значит «твой дом»? Ты не можешь жить здесь! Почему… почему ты это делаешь? На нежном, некогда абсолютно невинном личике знакомого демонстрируется откровенная жалость. Брови сдвинуты на переносице, а нижняя губа то и дело начинает дрожать, словно он хочет за один момент сказать тысячу слов, но никак не может их выстроить в правильном порядке. И в итоге начинает откуда-то из середины, запутывая и пугая Чонгука окончательно:  — Дневник, который ты сегодня забрал отсюда, ты знаешь, кому он принадлежал?  — Откуда ты знаешь, что я забрал его отсюда? У юноши больше не возникает сомнений в том, что розыгрыш подстроили его больные друзья, которые и уговорили его сюда пробраться за проигрыш в споре. Только он не понимает, как связан с ними этот мальчик. Как они уговорили или заставили его в этом принять участие. И главное: зачем?  — Тебя Ли заставил, не так ли? — отходит назад и нервно запускает пятерню в свои волосы, откидывая их со лба, — эта завистливая сволочь не могла смириться с тем, что я это сделал? Где он прячется? И откуда вообще вы с ним знакомы?  — Чонгук, — мальчишка пробует до него достучаться, протягивая вперед ладонь, но тот от него шарахается, словно боится, что прикосновение его превратит в обездвиженную ледяную статую, сделав частью таких же неживых декораций этого дома, — я не знаю никакого Ли. Мне известно, что ты забрал дневник отсюда, из комнаты на втором этаже, потому что я был здесь, когда ты его нашел. Чонгук отрицательно машет головой, не соглашаясь.  — Здесь никого не было, — повышает голос, ощущая, как собственное эхо бьет в спину гулом старых стен, — ты думаешь, я бы тебя не заметил?  — Я знал, что это будет непросто, — вздыхает собеседник, — и я понимаю, как тебе трудно мне поверить, но, клянусь тебе, это не розыгрыш. Я жил здесь очень давно. И жил еще 54 года после смерти, пока ты не зашел в эти двери, не поднялся на второй этаж в ту самую детскую комнату и не открыл ящик стола у правой кровати. Ты не видел меня, потому что до тебя приходили только злые и напуганные до смерти люди, и я не хотел больше никому из вас показываться на глаза. Но ты… ты был другим. Тебе не было страшно или противно. Тебе было… любопытно. Чонгук до боли сжимает кулаки, держась изо всех сил, чтобы не применить силу против этого хрупкого, но далеко не невинного ребенка.  — О чем ты…  — Ты зашел в этом дом ранее этим вечером, — продолжает мальчишка, припоминая, — в этой же самой куртке и в этих же джинсах. Ты прошелся по гостиной и кухне, но остановился только у камина, потому что на нем стояла ваза со сколом, которую ты потом зачем-то забрал с собой. В ней были высохшие цветы. Уходя, ты их вытряс на пол. Ты сомневался перед тем, как подняться на второй этаж. Проверял прочность ступенек. Заметил рамку с фотографией между проходами и смотрел на нее больше минуты. Ты прошел три двери, намеренно направляясь к самой последней в коридоре. Провел пальцами по вырезанным на ней инициалам, а потом, также не сомневаясь, направился к одной конкретной кровати. Ты достал оттуда тетрадь в коричневой обложке, не имея понятия, чья она и о чем. И вот в тот момент ты меня увидел. Пока мальчишка все это рассказывает, Чонгук воспроизводит в памяти все свои действия в этом доме, и, цепенеет от страха, когда понимает, что тот пока не совершил ни одной ошибки.  — Слушай, я не знаю, откуда тебе это все известно, но я еще раз тебе повторяю… я тебя не видел.  — Но ты обернулся, как будто бы кто-то стоял за твоей спиной, когда открыл тетрадь, разве не помнишь? Чонгук помнит тень, которая ему в тот момент показалась. Он решил, что это была игра света, не более.  — Ты бы не успел спрятаться за такой короткий промежуток времени.  — Мне и не нужно было прятаться, — Мин подходит ближе, загоняя Чонгука к стене, словно добычу, — достаточно было только захотеть, чтобы ты меня не видел.  — Это какой-то бред. И совсем не смешно. Скажи этому трусу Ли выйти сюда прямо сейчас, иначе я… — Третья страница дневника: «Мы с братом неделю не могли поделить кровати. Он хотел спать слева, потому что с правой стороны в стене без остановки шумели трубы. Я уступил ему, потому что не хотел больше ссориться из-за такой ерунды. А трубы и правда шумят. Порой мне долго не удается заснуть, зато Сонмин спит, и уже от этого я не жалею, что уступил ему ту кровать». Чонгук дает себе немного времени придумать объяснение услышанному, и зло выплевывает на мальчишку, когда находит самое очевидное:  — Ты тоже прочитал дневник. Мои поздравления. И что дальше?  — Господи, Чонгук, я не читал его, я его написал! Не собираясь выслушивать этот бред больше ни секунды, юноша делает шаг в сторону, чтобы обойти Мина стороной и выйти из этого проклятого дома на улицу, но ему преграждают путь, взяв в жменю его футболку на груди.  — Отпусти, — цедит сквозь зубы, решая сейчас же пойти, найти Ли и выбить из него всю дурь напрочь, чтобы тому в голову никогда в жизни больше не пришла подобная идея для розыгрыша, — повторять не стану.  — Меня зовут Пак Чимин. Я родился 1 ноября 1951 года. Я написал этот дневник, и я тебе не вру. Пожалуйста, поверь мне. Чонгук опускает взгляд на его короткие пальцы на своей футболке прямо у сердца, облизывает пересохшие губы и заключает: — Знаешь, что из всего этого, самое паршивое? — его трясет от злости и от этой горькой, ебучей обиды ведь она означает, что все это было не по-настоящему. Каждое слово. Весь этот гребанный вечер. — Я ведь реально уже вовсю представил, как приглашу тебя на первое свидание. Подарю какой-нибудь глупый, дешевый букет, на который хватит моих карманных денег с обедов. Встречу тебя у твоего настоящего дома, буду ждать на крыльце и терять голову от волнения, потому что мне никто не нравился уже долгое время. А так сильно и резко, наверное, вообще никогда. И я бы так жутко боялся тебя поцеловать, провожая на обратном пути, что скорее всего убежал бы, даже не попытавшись. Черт, да я уже даже придумал, что надену, чтобы, если вдруг что, отдать тебе верхнюю одежду и не замерзнуть самому. Мальчишка разжимает пальцы, пристыженно опуская ресницы. Чонгук дожидается, пока он и вовсе не отпустит ладонь вниз, добивая:  — И я тебя сейчас не трону только потому, что для меня, даже несмотря на то, что все было ложью, те пару часов с тобой наедине, что-то, да значат. Но если я тебя еще раз встречу…  — Не встретишь, — мямлит Мин едва слышно, — сразу, как ты выйдешь за эти двери, меня не станет. Чонгук раздраженно закатывает глаза на очередную излишне драматичную фразу, давясь этим ядом изнутри: — Вот и отлично. Проходит через всю гостиную, собирая засохшие листья на подошве, что прилетели сюда сквозняком с улицы. Останавливается перед самым порогом, кое-что вспомнив.  — Чуть не забыл, — достает из куртки ту самую тетрадь и окидывает хмурым взглядом в последний раз прежде, чем швыряет ее, без оглядки, куда-то в сторону. Поднимает ногу, чтобы выбраться уже наконец-то наружу, но на этот раз ему не дает перешагнуть чертов порог сильная вибрация, ощутимая слишком явно из-под прогнивших досок пола. Он цепляется за дверной косяк, чтобы не потерять равновесие и прижимается позвоночником к холодной стене, в ужасе наблюдая за тем, как прямо перед его глазами заброшенную гостиную озаряет желтым светом, а мебель начинает ходуном ходить из одного конца комнаты в другой. Чонгук усердно и часто моргает, надеясь, что в его стакан с пивом ранее на вечеринке подлили какой-то слабый наркотик, а не он окончательно потерял разум. Прежде, чем он успевает сориентироваться и попытаться вновь сбежать из кадра какого-то фантастического идиотизма, он в последний раз предпринимает попытку спугнуть наваждение длительным зажмуриванием уставших век. Когда же он открывает их обратно, то, к его огромному страху, дом выглядит практически новым, наполненным ярким дневным светом с мебелью, больше не накинутой белыми простынями. В центре всей этой больной игры его воображения, стоит маленький мальчик тринадцати лет. В коричневом свитере, из-под которого торчат выглаженные треугольники воротника белой рубашки. Чонгук немедленно его узнает, ведь ранее вечером видел его на крыльце своего дома в окружении других детей. — Что здесь, черт возьми, творится? — собрал всю волю в кулак, спрашивает он у единственного слушателя. Мина пока нигде не видно. Вместо каких-либо объяснений, ребенок тянется к нему своей маленькой розовой ладошкой, предлагая пойти за ним. Чонгук насмотрелся достаточно фильмов ужасов, чтобы остаться там, где он стоит, вжавшись в стену, и категорично отказаться от едва ли заманчивого предложения. Тогда мальчик просто разворачивается и начинает куда-то уходить. Чонгук не знает, что делать, если он здесь останется в полном одиночестве, так что, кое-как справившись с эмоциями, отлипает от надежной опоры и неуверенно следует за его неспешными шагами. Ребенок поднимается по лестнице до первого пролета и останавливается, ожидая, что гость последует за ним. Чонгук сглатывает и клянется Богу, что, если все закончится, он больше никогда не станет врать родителям, пить алкоголь или курить травку за школьным стадионом после тренировок вместе с Тэхеном. Перечислив все обещания, он доходит до фотографии, которую уже видел ранее. Только в этот раз рамка не покрыта толстенным слоем пыли, а сам снимок в ней гораздо более разборчив, нежели раньше. Очевидно, что мальчик хотел показать ему именно эту фотографию. Чонгук бегло осматривает ее, не понимая, зачем, пока взгляд не концентрируется на одной конкретной точке, а точнее, на двух конкретных людях на этом снимке.  — Какого, блин, хрена? — проговаривает, сжимая челюсть от очередного налета мурашек на свой хребет под курткой. Оба ребенка выглядят точь-в-точь, как мальчик за его спиной. Чонгук скорее оборачивается, чтобы задать соответствующий вопрос ему в лицо, но там больше никого нет. На лестнице стоит только он — сбитый с толку, напуганный и явно с серьезными отклонениями в голове.  — Я пошел за тобой, когда ты выбежал из дома, потому что ощущал всем нутром, что ты приведешь меня к ответам. Чонгук переводит неясный взгляд вниз, где перед первой ступенькой стоит Мин в полной своей красе. Обнимает себя руками, будто бы защищаясь от кого-то, но Чонгуку кажется, ему защита куда нужнее в эту самую секунду.  — Знаешь ли, когда человек умирает, но по какой-то причине остается среди живых, застряв между мирами, его воспоминания о его знакомых, родных и даже о нем самом, они медленно, год за годом, становятся размытыми, пока и вовсе не исчезают. Полвека — это очень большой срок. Я не помню, когда стал забывать о том, кто я такой. Помню только пустоту и страх от этого чудовищного незнания. Я находился здесь без воспоминаний и целей. Наблюдал за тем, как живые люди приходят сюда время от времени, чтобы написать какие-то жуткие гадости о тех, кого я не знаю, или для того, чтобы испытать свою волю и храбрость. Я мог только на это смотреть. И не мог выбраться из дома, который приводил меня в ужас каждую секунду, что я в нем находился. Я был в ловушке столько лет до тех пор, пока… в один день не пришел ты. Чонгук больше не пытается его перебивать, а слушает так, как будто бы от каждого слова, что мальчишка произносит, напрямую зависят судьбы обоих.  — Сначала я ни на что не надеялся. Думал, что ты один из тех многих, кто приходил до тебя. Придешь и уйдешь, став лишь еще одним болезненным напоминанием о том, что этот дом — мое проклятие. Но затем ты поднялся в ту комнату, которую я даже не помнил, что когда-то принадлежала именно мне. Достал вещь, о которой я ничего не знал, прочитал всего лишь одну строку, и я вдруг почувствовал что-то. Поэтому и появился тогда нечаянно. Поверь, не собирался тебя пугать. Просто… за много-много лет, я впервые потерял контроль. Как будто бы что-то вспомнил. Представляешь мое любопытство? Представляешь, насколько сильно я захотел испытать это ощущение хотя бы еще один раз? Юный рассказчик задыхается от слов, которых в кои-то веки слишком много на очереди. Он так долго держал их в себе. Так невероятно долго в себе запирал эти чувства. И теперь едва справляется с надрывом. Чонгук хочет пробежать этот дурацкий пролет и взять того в свои руки, но ему все еще страшно до безумия. Но в этот раз он дослушает до конца. Хотя бы для того, чтобы мальчишку перестали душить слезы.  — Но ты ушел. Я никогда не испытывал такой дикий страх одиночества, как в то мгновение, когда ты вышел за дверь дома. Я думал, что он сведет меня с ума на этот раз окончательно, но, оказалось, что, забрав с собой дневник, ты дал мне возможность покинуть этот дом. Выбраться из клетки. Впервые за 50 лет я оказался на свободе. Меня тянуло к тебе, несмотря на то, что я понятия не имел, где ты находишься, а воспоминания тем временем возвращались с каждым совершенным к тебе шагом. Подходя к оживленной улице, я увидел, что дети в костюмах собираются к украшенному к Хэллоуину двору. Я решил, что, если буду выглядеть, как они, смогу затеряться в их группе. Я почувствовал твое присутствие в доме даже с улицы. Откуда-то я совершенно точно знал, в какое окно смотреть. Я даже почувствовал твой страх. Мне стало стыдно, что я тебя испугал. Я никогда этого не хотел. Ни тогда, ни сейчас. — Тот мальчик на крыльце…  — Это был я, — кивает Чимин, напрасно вытирая распухшее лицо рукавом свитера. Слезы все равно не останавливаются, — когда ты пошел к своим друзьям, я решил, что должен перед тобой показаться. Мне нужно было знать, откуда эта связь. Я должен был понять, насколько она крепкая. Так что в следующий раз, когда ты меня увидел, я выглядел вот так. И ты со мной заговорил.  — Это какой-то бред.  — Но самое странное случилось потом, когда мы сидели на скамейке. Я почувствовал, как ты укрываешь меня своей курткой. Я это почувствовал. Как мои плечи потяжелели. Как мои суставы напряглись. Как вверх по позвоночнику пробежало тепло, еще совсем крошечное, словно только-только рожденная на свет искорка. Я почувствовал пальцами сырую древесину скамейки. Почувствовал, как в мизинец уколола заноза. Я почувствовал твое прикосновение на своей коже, и я… и я не смог больше сдерживаться. Пятьдесят четыре года, Чонгук. Пятьдесят четыре года я не чувствовал ничего, кроме зияющего, непрекращающегося даже на одну секунду, черного, как ночь «ничего». И теперь я чувствовал на своем лице холод вечера и следы собственных слез. Чувствовал, как в глаза колет ветер, как в ушах свистит осень. Я почувствовал за раз все, что не мог чувствовать все эти мучительные годы. Я почувствовал твое сердцебиение, когда ты меня обнимал. Твоя кожа буквально горела, и уже только от этой мелочи я больше никогда не хотел тебя отпускать. Мне было так восхитительно кого-то снова обнимать, но, Господи, как же мне было невыносимо все неожиданно вспомнить. Вся та агония, все страдания, прожитые мною уже однажды, все это вернулось вместе со способностью снова чувствовать. И все это встало на свои места, когда ты сказал, что прочитал дневник. Я разобрался, откуда связь и что она означает. И я знал, что мне нужно вернуться домой, чтобы уйти насовсем. И больше не быть заложником дома или проклятия моей семьи. Я только… не знал, как объяснить это тебе, не причинив боли. — Постой-постой, — Чонгук начинает спускаться вниз, пытаясь все выстроить по порядку и сделать невозможное, а именно поверить, — что значит «уйти насовсем»? При чем тут я и этот чертов дневник? Я не понимаю… я-я сейчас рехнусь окончательно. Что здесь происходит, Мин? Умоляю, объясни мне, что происходит? Я сплю? Я обкололся каким-то дерьмом и валяюсь сейчас в какой-то помойке при смерти? Это не может быть правдой. Все, что ты говоришь… это сумасшествие. Такого не бывает. Не может такого быть. Ты не призрак, — подходит к мальчишке вплотную и поднимает руку, перебирая пальчики, — я ведь касаюсь тебя, чувствую тебя. Ты не можешь…  — Мне очень жаль, что я не могу объяснить всего, — извиняется тот, прекращая плакать, когда Чонгук снова рядом, окутывает жаром своего тела и живыми, настоящими эмоциями, — но я верю, что это и есть та судьба, о которой мне однажды рассказывала мама. В которую ты, что забавно, не веришь. Когда-то я запер все свои воспоминания в одну обычную тетрадь, потому что их было слишком много. В конце концов, именно они и привязали меня к миру живых, дав мне шанс встретить тебя. И несмотря на всю боль, я не могу об этом жалеть. И я бы пережил весь этот ад по кругу еще раз, если бы в конце мне разрешили остаться с тобой, но я знаю, что это невозможно. — Почему ты уходишь сейчас?  — Потому что ты знаешь правду.  — Какую правду? — не сдается Чонгук, цепляясь за мальчишку до последнего.  — Мои родители были хорошими людьми. Я их любил больше всего на свете. Когда я нашел маму мертвой в ванной, я понимал, что это конец. Я не мог позволить Сонмину мучить и терроризировать людей и дальше. Я знал, что он не остановится даже после моей смерти, а значит, я должен был его остановить. Чимину становится труднее говорить, потому что даже одно крошечное напоминание о его непростительном поступке сжирает его по новой с той же кровожадностью, что и 54 года назад. Он держится за Чонгука, как за последнее живое на этой земле, раскрывая все карты в самый первый и последний раз:  — Я спрятал маму за закрытой дверью, чтобы он ни о чем не догадался. Сонмин любил тыквенный пирог с самого детства. Я приготовил его по старому семейному рецепту, смешав ингредиенты с крысиным ядом, который нашел на чердаке. На всякий случай, добавил его во все продукты в холодильнике, но мой план сработал. Он еще дышал, когда я нашел его, посиневшего, захлебывающегося в собственной слюне и рвоте, на полу в столовой. Он смотрел на меня, умоляя ему помочь. Затем он просто вдруг потерял сознание. Я нащупал слабый пульс. Перетащил в подвал и закрыл двери на ключ, который скорее выбросил в маленькое, загороженное решеткой, окошко у самого потолка. Не потому, что была надежда, что Сонмин очнется и попытается выбраться, а потому что я боялся, что передумаю и сбегу до того, как закончу. Помню, что земля в подвале жутко воняла бензином. Я положил брата у лестницы. Перед тем, как зажечь спичку, я лишь умолял Бога о том, чтобы тот был в таком глубоком сне, чтобы не смог почувствовать, как горит заживо. Он был плохим человеком, но все же и моим родным братом. За то время, пока огонь добрался до меня, я уже успел проглотить свою порцию яда и перестал что-либо ощущать. Я думал… что это такой умный план. Не хотел, чтобы тело матери оставалось наверху и разлагалось, поэтому дым из окна должен был привлечь соседей, которые бы нашли нас. И нас нашли. Тут я не прогадал. Вот только в мой план не входила та часть, где люди примут мою любимую маму за обезумевшую вдову, решившую убить родных детей. Я этого не хотел. Наверное, вина была такой сильной, что она меня оставила в этом доме, привязав душу к единственному источнику правды, который, по воле случая, попал именно в твои руки. Чимин дает себе время на передышку, а Чонгуку на переваривание информации. Оба выбиты из сил и устали даже от слез. Чонгук возвращает себе способность говорить первым:  — И что ты хочешь, чтобы я сделал с этой правдой? Почему, черт возьми, я? Это несправедливо. Я не хочу всего этого знать. Я не хочу… это больно… черт, как же больно… забери это обратно, пожалуйста, забери обратно, — отпускает мальчишку и сжимает за футболкой грудную клетку в попытке справиться с раздирающим на части отчаянием. Практически задыхается от приступа панической атаки, когда Чимин берет его лицо в свои ладони, успокаивающе приглаживая острые линии скул. — Чонгук, если бы ты не нашел этот дневник, и не прочитал его, я бы остался здесь навеки. В кромешной тьме и абсолютной неизвестности. Совершенно один. Моя душа бы начала гнить от вечных мук. Кто знает, кем бы я стал в таком случае. Вечные страдания — вот от чего ты меня спас. Ты это осознаешь? Ты спас мою душу. — Но что теперь ждет твою душу? — боится услышать ответ, но все равно осмеливается спросить, — разве за то, что ты сделал, тебя не ждет… — Ад? — заканчивает почему-то с улыбкой мальчишка, когда Чонгук делает слишком долгую паузу, не решаясь произнести это вслух, — я тоже так думал, но знаешь, что? — Чимин переводит взгляд куда-то за спину Чонгуку, улыбаясь еще нежнее, — я вижу своих родителей. Обоих. Они ждут меня, и я почему-то уверен, что, если я пойду с ними, то в аду меня так и не дождутся. Чонгук, на мокрых щеках которого все еще лежали чиминовы ладони, оглядывается через плечо, но никого там не видит. Должно быть, живым все же не дано видеть мертвых. И удерживать на земле их души тоже. — И ты не можешь остаться? — все равно пытается он, тычась лбом в мальчиковый, болея от того, что даже дыхание Чимина кажется самым настоящим из всех, что он когда-либо слышал или ощущал. — Мне нельзя. — Но я ведь тебя чувствую. Могу тебя касаться. Какая разница, душа или тело, я не хочу тебя отпускать. — Который час, Чонгук-и? Юноша поднимает потяжелевшие веки и упирается взглядом в циферблат напольных, маятниковых часов из глянцевого соснового корпуса, что стоят прямо напротив. — Без двух минут полночь, — странно это произносить, когда весь дом окутан, кажущимся реальным, дневным светом. Чимин просил привести его домой до полуночи. — Через две минуты, ты не сможешь меня ни увидеть, ни ко мне прикоснуться, а я не смогу ничего с этим сделать. Потому что, если я решу сейчас остаться, меня больше не будет привязывать дневник. Так что, сколько бы ты его не листал и не перечитывал, я превращусь лишь в бесплотного духа этого дома, которого рано или поздно ты устанешь навещать. И тогда я начну тебя забывать. День за днем. Понемногу. Мучительно медленно. И однажды забуду совсем, и снова застряну во тьме. Только на этот раз без единого шанса на спасение.  — Как я тебя оставлю одного? — почти возмущается Чонгук, уверенный в том, что этого не произойдет в этой, выдуманной только что, альтернативной реальности.  — Ты будешь стареть, Чонгук, — отвечает Чимин, легонько поглаживая гладко выбритую щеку юноши, — не сразу, но однажды… неумолимо. И ты осознаешь, что призрак 16-летнего мальчишки никогда не подарит тебе семьи, ни детей, ни будущего. А я не хочу для тебя такой жизни. Ты не заслуживаешь того же одиночества, что досталось мне.  — Но ты его тоже не заслужил. Ничего из того, что с тобой случилось, — заявляет Чонгук, понимая, что осталась одна никчемная минута времени наедине с его судьбой. Чимин мерным дыханием на миг замораживает все его страхи, оставляя лишь неумолимое желание дослушать до конца, каким бы ни было его последнее слово:  — Мне не о чем больше сожалеть, — их губы соприкасаются, пока он ласково шепчет, щедро опаляя искренностью в последние секунды, — потому что я встретил тебя. Когда Чимин целует, Чонгук крепко обнимает его за пояс, чтобы тот никуда не делся ни через минуты, ни через десять лет. Вжимает пальцы в упругую кожу в надежде оставить вокруг талии настоящие светло-розовые следы от своих пальцев. Стряхивает с ресниц остатки влаги и обнимает еще туже, заталкивая его в свои кости, в свое нутро и парализуя душу этой сумасшедшей близостью. Кости болят от усилий, но поцелуй и та неумолимая страсть, что его породила, не дает времени о чем-то задуматься, кроме того огня, который не дает отпустить того, кто собрался вот-вот уйти навсегда. Чимин прекращает поцелуй, борясь с собой очень сильно, чтобы не позволить Чонгуку вновь потянуть его к себе и не утащить в эту нору. Пытается отдышаться и целует юношу только еще один раз коротко во влажные губы, чтобы тот открыл глаза перед тем, как ему придется попрощаться.  — Я буду за тобой присматривать. — Не уходи.  — Я буду рядом.  — А если не будешь? Если там, куда тебя зовут, ничего нет?  — Тогда я переверну небеса, но найду к тебе дорогу. Ты проживешь долгую счастливую жизнь, Чонгук. Я тебе это обещаю.  — Я не смогу тебя забыть.  — Когда-нибудь ты влюбишься. Так резко и с такой мощью, что воспоминание обо мне лишь только слегка заколет у тебя в сердце, и ты, не оглядываясь назад, подаришь его этому человеку. Я стану прошлым, которое будет хранить твою душу, как ты помог сохранить мою. Я буду охранять вас обоих.  — Я смогу тебя увидеть? Чимин привстает на носочки и третий поцелуй оставляет мягким ветерком на верхушке лба своего единственного возлюбленного. — Однажды. Чонгук закрывает глаза, ощущая мягкое, едва ощутимое прикосновение губ, о которых ему не удастся теперь забыть никогда. А затем все проходит. Открывая глаза, он возвращается в глубокую ночь и дом, в котором с этой минуты не обитают даже призраки. Чимин покинул его последним. Юноша опускается на корточки, чтобы подобрать тетрадь в твердом переплете под своими ногами. Держит ее какое-то время и смотрит, а затем на обложку падает соленая капля за каплей. Он не знает, сколько сидит так, и даже не чувствует первое время подвывающих от неудобного положения коленей. Приходит в себя только когда ему в лицо ударяет взявшийся из ниоткуда яркий свет. Щурится, пытаясь прикрыть ладонью лицо, замечая две фигуры, перегородившие главный вход.  — Эй, пацан! — на мужчине фуражка патрульного из полицейского участка и стандартная темно-синяя форма, как и у его напарника, что ниже почти на целую голову и намного шире в талии, — несмотря на то, что сегодня Хэллоуин, это все еще частная территория. Живо иди сюда! Чонгук незаметно прячет дневник в куртке, сдаваясь стражам порядка без попыток сбежать и избежать наказания. Те, видимо, замечают его красное лицо и распухшие веки, и думая, что подросток испугался последствий, не наседают слишком сильно. Только интересуются домашним адресом и предупреждают, что при следующем нарушении все же отвезут прямиком в участок. Конечно же, его родители не прибывают в восторженном состоянии, когда их младшего сына, после вечеринки у одноклассника, привозят домой на полицейской машине. Мать долго извиняется перед патрульными, обещая взять часть с наказанием в свои руки. Отец помалкивает в стороне, хлопая Чонгука утешительно по плечу. Он тоже был подростком, так что все понимает. Выслушав целый ряд вещей, которые отныне ему запрещены как минимум на месяц, Чонгук отпрашивается наконец в постель. Прежде чем подняться наверх, в свою комнату, он подходит к матери, которая сидит за кухонным столом и допивает остывший кофе. Кладет перед ней потрепанную тетрадь из кармана со словами:  — Ты давно ищешь интересную историю для публикации в городской газете, — отпускает дневник, шумно выдыхая, — попробуй эту. Женщина смотрит сначала на тетрадь, затем на своего сына. Собирается задать несколько вопросов, но Чонгук оставляет ее наедине с любопытной вещицей, решая, что раз уж Чимин доверил ему свою правду, он вправе распоряжаться с ней, как ему захочется. Этому городу давно пора узнать подлинную историю дома, о котором так много говорили за последние десятилетия. В котором случались страшные вещи, но еще в котором когда-то жил мальчишка по имени Пак Чимин, чистая душа которого отныне свободна и спасена и которую самому Чонгуку, пусть и всего на несколько часов, но повезло знать. В которую ему повезло за эти несколько часов до боли красиво и до безобразия отчаянно влюбиться.

***

10 лет спустя

 — Как вас зовут? — Чонгук держит ручку перед первой страницей своего нового бестселлера, в ожидании, что девушка, стоящая над ним, расскажет, для кого он подписывает печатный экземпляр.  — Лиза, — выпаливает она слишком возбужденно, без конца издеваясь над своей нижней губой, то и дело кусая. Когда Чонгук пишет ее имя рядом со своей подписью, и отдает в ее нетерпеливые ладони книгу, он знает наперед, что она, скорее всего, ее даже не прочитает. К сожалению, многие из его читателей, даже несмотря на признанный среди критиков успех его творчества, до сих пор являются поклонниками только за его портретные фотографии на обратной стороне обложки и многочисленные интервью для различных телешоу. Его первая книга добилась оглушительного успеха уже на вторую неделю продаж. Тираж пришлось увеличить почти в пять раз, когда экземпляры стали слишком стремительно пропадать с магазинных полок. Чонгук переехал в большой город с трагичной историей, которая преследовала его с шестнадцати лет. Он и подумать не мог, что именно она сделает его знаменитым на всю страну. «Убивая одиночество» — невеселый, мрачный и трагичный рассказ про спасение души с добрым концом, но, на последней странице, с разбитым сердцем автора. Чонгук долго решал, стоит ли публиковать самую памятную ночь в своей жизни для всего остального мира, но ему опостылело хранить в себе эти тяжелые воспоминания и продолжать тащить их вперед только лишь на своих плечах. И вот он сидит здесь, подписывает уже свою вторую по счету книгу. А в груди все так же зияет дыра, которую не заполняют ни зеленые купюры, ни виски в хрустале старше него самого, ни даже близкие люди.  — Как зовут? — снова спрашивает у следующего в очереди поклонника. Не смотрит на него, а, опустив голову в страницу с благодарственной речью вдохновителям, перечитывает в тысячный раз имена своей семьи, редактора и маленького принца из снов, который с каждой ночью стал появляться в его видениях все реже. — Мин. Дорогая перьевая ручка выпадает из его пальцев прямо на белые страницы. Чонгук пытается стряхнуть с себя это жуткое оцепенение, чтобы наполнить грудь воздухом и не дать обглодать себя очередной панической атаке, которые не случались уже очень давно, благодаря сеансам у личного психотерапевта. Чонгук разминает похолодевшие в подушечках пальцы и кое-как берет в них ручку обратно. Медленно поднимает голову и жадно осматривает фигуру перед собой. Молодой парень не слишком высокого роста с худыми ногами и руками в простом, черном пальто и гольфе под ним с тугим горлом до самого подбородка. Темные волосы прикрывают лоб и кончики ушей. Если бы не глаза, его можно было бы принять за подростка. Но взгляд у него осознанный и умный. Этого парня определенно можно назвать привлекательным, а еще Чонгук уверен, что впервые в жизни его видит.  — Как? — переспрашивает, ненавидя то, каким слабым и неуверенным кажется сейчас его собственный голос. Незнакомец подходит ближе к столу, за которым сидит писатель, наклоняется ниже, пряча обе руки в карманах своего пальто и повторяет еще раз чуточку громче:  — Мин Юнги, — и добавляет следом, как будто бы совершенно забыв о том, насколько это важно, — но подпишите, пожалуйста, книгу для Ким Намджуна. Чонгук заторможено кивает и скорее подписывает чуть помятую страницу, чтобы перейти уже к следующему в очереди. Парень в черном выходит за дверь с колокольчиком, и Чонгук уверен, что больше никогда его не увидит. Автограф-сессия заканчивается через тридцать с лишним минут. Чонгук благодарит организаторов и вежливо отказывается от их предложения отметить успех в уютном ресторане через дорогу. Его тонированный черный мерседес бизнес-класса ждет его на выделенной парковке. Ключи уже подготовлены заранее и лежат на ладони. У Чонгука нет никаких планов и целей на вторую половину этого дня. Выезжая с парковки на дорогу, он только напоминает себе позвонить родителям, так как те за последнюю неделю оставили на его автоответчике слишком много сообщений, а он почему-то так и не нашел ни одной возможности до этих пор им перезвонить. Врубает первую попавшуюся станцию на радио и выкручивает руль, заранее включив предупредительные поворотники. Вдруг замечает справа в окне до боли знакомую человеческую фигуру в растянутом свитере и джинсах с шапкой светлых, крашенных волос. А далее смачный удар о передний бампер и скрип шин об асфальт. Чонгук слегка ударяется лбом о руль, но в остальном остается цел и невредим, ведь не успел еще набрать большую скорость. Очухавшись, глядит прежде всего на тротуар, где видел эту фигуру, но там только вокруг собираются зеваки посмотреть на небольшое ДТП. Мальчишки в свитере как будто бы вообще не было. Хрипло выругавшись, Чонгук отстегивает ремень безопасности и выбирается наружу, чтобы взглянуть, что все-таки столкнулось с его автомобилем. Плотно прижавшись к нему также своим бампером, стоит не новенькая темно-зеленая Хонда. Водительская дверь открывается, и на улицу, вслед за Чонгуком, выходит тот самый парень с автограф-сессии в черном пальто. Он подходит к нему, на ходу стягивая с рук кожаные перчатки. Проводит ладонью по своей машине, где в результате столкновения немного стерлась краска. Стряхивает с пальцев пыль и поднимает взгляд на виновника происшествия, улыбаясь одним уголком губ. — Вот уж странно, — беззлобно проговаривает, подходя достаточно близко, чтобы они смогли разглядеть друг друга в полной мере, — и пугающе.  — Что именно? — спрашивает Чонгук, чуть напрягаясь.  — Сначала мой лучший друг меня умоляет приехать, вместо него, на автограф-сессию своего любимого писателя и заполучить его драгоценную подпись на простой книжонке, а затем, этот самый писатель въезжает в мою машину, едва выехал с парковки, — складывает руки поперек груди, опираясь бедром о поврежденный бампер Хонды, — Намджун бы решил, что это судьба, никак иначе. «Чонгук, ты веришь в судьбу?» «Мне очень жаль, что я не могу объяснить всего, но я верю, что это и есть та судьба, о которой мне однажды рассказывала мама. В которую ты, что забавно, не веришь» «Если бы ты не нашел этот дневник, и не прочитал его, я бы остался здесь навеки. В кромешной тьме и абсолютной неизвестности. Совершенно один. Моя душа бы начала гнить от вечных мук. Кто знает, кем бы я стал в таком случае. Вечные страдания — вот от чего ты меня спас. Ты это осознаешь? Ты спас мою душу» — Судьба, ха? — Чонгук поднимает лицо наверх, раскрывая глаза до боли широко. Пасмурное небо ничем не примечательно. От вида на ватные тяжелые облака немного побаливает в висках. Чонгук моргает, чтобы стряхнуть с себя непрошенную хандру и, тем более, слезы. Когда обратно глядит на человека с не редкой, но все же для центра Нью-Йорка, далеко не распространенной фамилией Мин, то решает, что только в этот раз, и пусть он станет самым последним, он доверится тому, кто отправляет ему все эти размытые, настойчивые сигналы. Пусть до боли красивый ангел там, за толстым слоем атмосферы, за пределами пространства и времени, наконец-таки улыбнется так, что тучи разойдутся в стороны и дадут Чонгуку долгожданную возможность почувствовать в себе цветущую весну еще один раз. И однажды, они с ним снова встретятся, ни о чем не жалея. Ни о жизни, ни о смерти. Благодарные судьбе за то, что она навеки сохранила и связала их души.

with the warmth of your arms, you saved me with the venomous kiss you gave me, i'm killing loneliness **