Два лика одиночества. Книга первая: Путь предопределенный

Одиночество – жизнь. Одиночество – смерть. Одиночество – вера в безверье. Нам наградой послужит терновый венец. Одиночество – тяжкое бремя. Одиночество – шаг. Одиночество – крест. Обреченный удел непокорных. Что свобода для вас, то для нас – злая месть, Наша правда вам кажется вздорной. Одиночество – миг. Одиночество – взрыв, Крик борьбы, а не просто беспечность. Одиночество – знак… Одиночество – миф? Одиночество, все-таки, – вечность... Глеб Catharsis

Глава I – Обычный день

Первый день леима, второго месяца осени, оказался совершенно обыкновенным днем. Ни предвестий, ни знамений, ни возмущений магического поля – ровным счетом ничто не предвещало наступление часа, в который история мира навсегда свернула с определенного более двух с половиной тысяч лет назад пути. Разве что дожди… но что дожди, можно подумать, раньше не было такого, чтобы осенние ливни затягивались на пару недель сверх положенного природой. Да и эти десять дней были еще впереди, пока же стихия была в своем, определенном веками праве. И вот уже восьмой день мелкий серый дождик туманным облаком окутывал блистательный Мидиград, скрывая от глаз великолепие видимого издали Города Шпилей. Дождь разогнал по домам всех, даже коробейники и рыночные торговцы, плюнув на прибыли, остались в тепле родных стен. Временами морось усиливалась, на имперскую столицу обрушивались ливни, вода проникала даже на нижние уровни города, вызывая яростные проклятия у их обитателей, вынужденных пробираться по узким подземным улочкам-тоннелям едва ли не вплавь. Старики спорили, кто из них видел подобное и в котором году от Основания это было, а молодежь, волей-неволей присутствовавшая при таких спорах, молча вздыхала: спорить с долгожителями не имело никакого смысла, но ведь каждый, кто достиг хотя бы совершеннолетия, мог в ответ припомнить, что точно такие же разговоры велись почтенными старцами и в прошлом году, и в позапрошлом, и, вероятно, еще до рождения случайных слушателей. Были среди жителей славного Мидиграда и те, кто искренне радовался зарядившим дождям. Радовались трактирщики, в чьих тавернах с самого утра непросто было найти свободный стол, радовались подсуетившиеся вовремя портные, сдирая с покупателей втридорога за непромокаемые плащи, радовались уличные мальчишки – погода погодой, а вот возможность слупить лишнюю монетку за любое, даже самое пустяковое поручение, сорванцы никогда не упускали. Радовались даже легионеры – тому простому факту, что им, в отличие от городской стражи, не требовалось патрулировать улицы. Правда, радость их длилась ровно до того момента, как непосредственное начальство огласило приказ господина Эрика фон Кассла, главы седьмого департамента, отвечавшего за регулярную армию. Приказ этот, если отбросить в сторону канцеляризмы и официальности, гласил: нечего бравым имперским воинам прохлаждаться в казармах, лучше пускай они отправятся в ночь на ближайший полигон и проведут там внеочередные маневры в нестандартных погодных условиях. Тут-то и пришлось легионерам позавидовать стражникам, но было уже поздно – поздним вечером первого дня месяца леима расквартированные в столице Второй, Седьмой и Двенадцатый легионы унылым маршем прошли через Серебряные ворота в направлении полигона, кидая неприкрыто-завистливые взгляды в сторону поглядывающих на колонну из-под прикрытия широкого деревянного навеса охранителей врат. Последние же нетерпеливо поглядывали на большие механические часы – уже двадцать минут как следовало запереть на ночь тяжелые створки, после чего можно закрыться в натопленной, сухой сторожке, принять по кружечке горячего, только с огня, грога, и отдохнуть после трудового дня. Тем более, что день оказался, может, и не слишком тяжелым, но уж больно мокрым и холодным – ветер сегодня распоясался сверх всякой меры, и стоило высунуть нос за тяжелую дверь, как злой порыв швырял в лицо горсть мелких колючих капель, а если приходилось еще и из-под навеса выглянуть, то невзирая на натянутые поверх казенных шлемов непромокаемые капюшоны собственных плащей за шиворот обязательно опрокидывалась кварта-другая ледяной воды. Да уж, после такого денька теплая сторожка, грог и огонь в печке – самые лучшие друзья. И можно даже немножко пренебречь служебными обязанностями – по уставу, один стражник обязан безвылазно находиться на улице возле самых ворот, но в такую погоду пускай этот устав соблюдает тот, кто его написал! По крайней мере, двадцатилетний Эри Венкер считал именно так, и не было на свете аргументов, способных заставить его передумать. Ну, разве что кулаки сержанта Рости, но сержант ведь тоже не дурак – в такую погоду с объездом ехать! - Угораздило же нас сегодня дежурить, орков хвост! – выругался Эри, вломившись в сторожку и пытаясь стряхнуть с кольчуги неведомым образом просочившуюся под плащ воду. - У орков нет хвостов, - меланхолично поправил его напарник. - А мне по…, - выругался стражник. – Ты-то чего расселся, зануда, твоя очередь у ворот торчать. - Можно подумать, ты там сейчас торчал, - ухмыльнулся Джун. Он служил в страже столько лет, сколько Эри жил на свете, и побольше напарника знал, когда и как можно нарушать устав. – Всего двадцать минут от твоего часа прошло. Нет уж, дружище, пришел греться – грейся, я ведь не против. Но и совесть имей. Согреешься, обсохнешь чутка – и давай, еще двадцать минут. А потом я таким же макаром подежурю. Грога достаточно, сам не заметишь, как дежурство кончится. Если же сейчас расслабишься, да на лавку завалишься – уснешь. И кто тогда на воротах стоять будет, Император? - Ты бы того, поосторожнее с Императором, - пробурчал Эри, в глубине души признавая правоту старшего товарища. – Плесни-ка грогу лучше. Чертов дождь, чтоб его… даже куртка мокрая, а она ж под плащом и под кольчугой! Не прекращая ругаться, он взял со стола наполненную ароматным и горячим напитком кружку, поднес ее к губам, но отхлебнуть не успел – в ворота постучали. Громко, настойчиво и с уверенностью, как стучит человек, свято уверенный в своем праве войти в город после наступления темноты. Эри выругался. Громко и витиевато. А поскольку ругательств он знал великое множество, его долгую и эмоциональную тираду оборвал лишь повторный стук. Джун с явной неохотой выбрался из старого кресла перед печкой, подошел к наружной стене и открыл смотровое окошко. Злой ветер тут же швырнул ему в лицо пригоршню холодной воды, колючие капли больно прошлись по коже. У ворот стоял высокий человек с мечом за спиной. Один. - Какой-то сумасшедший одиночка, - сказал стражник. Бросил взгляд на напарника, тяжело вздохнул и снял с вбитого в стену гвоздя собственный плащ. – Взгляну, что там. Мало ли, и правда имеет право после закрытия в город ломиться. Эри только кивнул – все его мысли в этот момент были сосредоточены исключительно на исходящем паром содержимом глиняной кружки. Джун вернулся через несколько минут. За ним следом, пригнув голову, в сторожку вошел путник. Вода текла с него ручьями, и стражник готов был спорить на недельное жалование, что на незнакомце не было ни единой сухой нитки. Он был черноволос, черноглаз, строен и очень высок – на голову выше Джуна, в котором насчитывалось шесть футов. Мечей оказалось два; странно изогнутые, они крепились крест-накрест за спиной рукоятями вниз, чем-то напоминая номиканские клинки. Одет путник был в кожаные штаны, кожаную же наглухо застегнутую куртку необычного покроя и высокие сапоги. Все черного цвета. Бледная кожа резко контрастировала с волосами и одеждой. - Что же вас, сударь, в дорогу в такую непогоду понесло? – поинтересовался Эри. По тонким, аристократичным чертам лица ночного гостя стражник сделал вывод, что перед ним человек благородного происхождения. - Дела, - коротко ответил путник. Голос у него оказался неестественно хриплый, тихий, как будто бы шепчущий. Эри подумал – простудился, но более опытный Джун понял, что тихо говорить этому человеку привычно издавна, а причина хрипоты – давнее ранение в горло. На шее черноволосого виднелся шрам, подтверждающий догадку старшего стражника. - Документы имеете, сударь? Незнакомец извлек из-за пазухи небольшой футляр-тубус, обтянутый некрашеной кожей. - Вот. Эри быстро обтер футляр сухой тряпкой, откинул металлические замочки и извлек туго свернутый свиток, перехваченный плетеным шнурком с кистями. Развернул, всмотрелся в буквы, привычно расползающиеся в разные стороны при попытке сложить их в слова – молодой стражник не так давно выучился читать, и до сих пор испытывал затруднения при ознакомлении с документами, отличными от стандартных удостоверений личности и различных дорожных грамот. - Любые… решения… сочтет нужным… всяческое содействие… тринадцатого… - Дай сюда, - подошедший Джун то ли решил спасти напарника от позорища, то ли выражение лица владельца странного документа ему чем-то не понравилось… Через несколько секунд старый, опытный страж, повидавший подобных документов – правда, не с такими подписями! – достаточно, чтобы не задавать лишних вопросов, быстро свернул свиток, перевязал его шнурком, вложил в футляр и с, поклоном вернув владельцу, спросил, одновременно затыкая взглядом напарника. - Что вам требуется, сударь? - Обычные документы, которые должны быть у обычного странствующего воина. - Это все? - Да. Джун метнулся к столу, быстро пролистал содержимое ящика с пустыми бланками. - На какое имя должны быть выписаны документы? - Вега де Вайл. - Титул? - Не ставь никакого. Я дворянин без титула. - Значит, шевалье… Род деятельности? - Воин. - А конкретнее? Легионер, стражник, наемник? - Пусть будет наемник, - криво ухмыльнулся Вега де Вайл. От этой ухмылки Эри, наблюдавшему за странным путником, стало не по себе. Задав еще несколько вопросов, Джун поставил печать и расписался, свернул бумагу и протянул свиток шевалье. - Завтра завизируйте в Четвертом департаменте. - Знаю. Где здесь можно остановиться? - Получше или подешевле? – спросил Эри прежде, чем Джун успел открыть рот. - И то, и другое. - Тогда вам в «Пушистую Наковальню». Это в трех кварталах налево и квартал вперед, к центральной стене. - Благодарю, - Вега убрал документы в футляр, быстрым шагом пересек сторожку и вышел под дождь. На пороге он на мгновение обернулся. – Вы меня не видели. Несколько минут стражники молча смотрели ему вслед. Джун думал о том, что вряд ли ему еще когда-нибудь доведется видеть такой открытый лист, и что ему несказанно повезло – ведь податель этого листа вполне мог быть засекречен настолько, что просто убил бы лишних людей, видевших его, и ничего ему за это не было бы. Эри, ошеломленный поведением старшего товарища, просто опасался задавать вопросы раньше времени. - Кто это был? – спросил он наконец, мучимый любопытством. - Вега де Вайл, странствующий наемник. Это не правда, но правды я не знаю, знать не желаю, и тебе не советую. Такие люди… они настолько выше нас с тобой летают, что с ними лучше даже за один стол не садиться. Мигом окажешься втянут в такое, что пожалеешь, что на свет родился. - Ты меня не пугай, - рассердился Эри. – Я сам пуганый, и эмблему Особого отдела без труда от других отличу. Лучше скажи, я правильно прочитал то, что там было написано? - Я не знаю, что ты ухитрился прочитать, безграмотное ты бревно, но написано там было, если вкратце и по сути, примерно следующее: обладатель сего имеет право резать стражников пачками, вваливаться к Императору среди ночи, хамить герцогам и спать с их женами, если обладатель сего решит, что это необходимо. Словом, он имеет право принимать любые решения и предпринимать любые действия в интересах Тринадцатого департамента, действует по прямому приказу главы Тринадцатого департамента и Императора. Эта бумага оправдает любые его действия. Абсолютно любые, понимаешь? И подписана она не абы кем, а главой департамента, и подтверждена подписью Императора. - Ярлигова задница… - почти благоговейно выругался Эри. – Да, пожалуй, ты прав – лучше к таким не приближаться. Хотя, знаешь, это может оказаться и шансом на лучшую жизнь. - Для таких, как мы с тобой, это окажется шансом на быструю смерть, и только, - оборвал готового размечтаться напарника Джун. – Послушай моего совета: держись подальше от господ с подобными документами, засунь Ярлигу туда, куда ты упомянул, свои честолюбивые мечты, если хочешь остаться жив, и забудь, кто ты когда-либо видел человека по имени Вега де Вайл или слышал о нем. Тем временем Вега де Вайл, поминутно отбрасывая с лица липнущие к коже длинные пряди, шагал к таверне с необычным названием «Пушистая наковальня» и поражался тому, как легко оказалось проникнуть поздним вечером в столицу, да еще и получить настоящие документы, удостоверяющие личность. - Однако, неплохие возможности дает бумажка с подписью Императора и загадочного А.З., - пробормотал новоиспеченный шевалье, усмехнувшись. Смешок получился сухой и нехороший. Может, оттого, что совсем не смешно было гостю этого мира? Пусть даже пока все складывается вполне удачно, все же не следует слишком уповать на судьбу. До сих пор она пока еще ни разу не давала понять, что господин… как там его теперь, де Вайл? – у нее хоть сколько-нибудь в фаворе. И даже волшебными подписями на открытом листе надо пользоваться только при острой необходимости. Дождь перешел в ливень. Бегущие по улицам ручьи мгновенно отмыли сапоги от дорожной грязи, тугие струи пригладили волосы. Но ему на это было наплевать. Когда-то давно, в прошлой – или позапрошлой? – жизни, дождь был ему самым лучшим другом, всегда помогая в трудные минуты. Но это было очень давно. Вега уже давно перестал получать удовольствие от прогулок под ливнем. Да и взаимопонимание с ним утратил – грозы больше не приходили ему на выручку. На душе было погано. Все осталось позади – жена, дети, раса, к которой он принадлежал, друзья, работа… И пусть жена была только подругой, ни о какой любви речи не шло с самого начала, пусть дети уже выросли и не нуждались в отце, пусть соотечественники давно косо глядели на своего брата, ставшего слишком чужим, отличным от них, пусть работа осточертела еще лет двадцать назад и уже лет пятнадцать казалась скучной и пресной – все-таки они у него были. А теперь нет ничего, кроме памяти о родном мире, нескольких полезных артефактов и верных клинков за спиной. Даже имя… уже не совсем свое. Он ни о чем не думал, когда покидал родину. Уходил, чтобы больше никогда не вернуться. А сейчас, шагая по мокрым улицам затянутого пеленой дождя Мидиграда, наконец понял, что ему безразлична собственная судьба. Все в жизни казалось абсолютно бессмысленным и пустым. Казалось даже, что легче и проще было остаться собственной тенью на родине, продолжать служить винтиком в системе, растрачивая собственные способности на поддержание унылого, давно приевшегося порядка… Легче, проще, и уж наверняка – безболезненнее. Вот только он почему-то так не смог. Что-то помешало навсегда похоронить себя на той низенькой вершине, что была максимально доступна там. Что-то не позволяло окончательно сломаться. Что-то заставило рискнуть всем и отправиться в далекое, рискованное путешествие без обратного билета. Что-то вынудило пройти по дорогам десятка миров в поисках того единственного, чье солнце станет родным. И если бы знать, верно ли он угадал? Если бы быть уверенным, что именно здесь следует остаться? Времени в обрез, портал сработает через три часа, и за это время необходимо принять решение. Если не успеет – решать уже не придется, портал сработает вхолостую, и он, Вега, останется здесь навсегда вне зависимости от собственного желания. Зоркие черные глаза разглядели сквозь завесу ливня вывеску трактира. На ней действительно была изображена глазастая, пушистая наковальня, более всего напоминающая до неприличия раскормленного хомяка, которого слегка пригладили по спине кузнечным молотом. Выглядела вывеска до того комично, что гость этого мира даже позволил себе нечто, похожее на улыбку. Поднявшись на крыльцо, он пару минут постоял под навесом, ожидая, пока стечет пропитавшая одежду насквозь вода. Прошла минута, другая… Ручейки, струящиеся с рукавов и подола куртки, хоть и перестали напоминать собой миниатюрные водопады, но так и не иссякли. Ругнувшись, шевалье плюнул на риск затопить зал таверны, и толкнул дверь. В нос тут же ударили соблазнительные ароматы жарящегося на углях мяса, свежевыпеченного хлеба и знаменитого на весь Мидиград – Вега, конечно, этого знать не мог, но если бы ему сказали, то тут же поверил – темного эля, сваренного по рецепту дядюшки Мэхила. Посетителей в трактире было немало – из-за дождей многие не могли работать, и убивали время в кабаках. Но, по крайней мере, публика подобралась вполне достойная: «Пушистая Наковальня» была отнюдь не самым дешевым заведением ремесленных кварталов, зато самым лучшим – наверняка. Вега прошел через зал к стойке, чувствуя на себе любопытствующие взгляды. Впрочем, людей, малознакомых с искусством боя, быстро отпугнули мечи за спиной, а те, кто знал, с какой стороны браться за оружие, не могли не заметить бесшумную пружинящую походку и по-кошачьи хищные движения, выдающие высококлассного воина, так что любопытствовать так долго, чтобы это стало слишком заметно, никто не решился. Хозяин «Пушистой Наковальни» был ярким представителем своей славной профессии. Ростом он почти перещеголял Вегу, густая седая борода сделала бы честь любому дворфу, на лысой голове блестел пот, с красного распаренного лица не сходила добродушная ухмылка, слегка поблекшие от возраста серые глаза хитро смотрели из-под кустистых бровей. Валуноподобные плечи, руки… Точнее, рука. Когда-то оборванный левый рукав рубашки обнажал могучие мускулы, а правый был зашит чуть повыше локтя. Трактирщик окинул Вегу оценивающим взглядом. Отметил тонкие, аристократичные черты лица, рукояти мечей за спиной, тяжелую, оттягивающую плечо дорожную сумку, уверенную походку. А также болезненную изможденность, бледность и лихорадочный блеск в необычных антрацитово-черных глазах. Не дожидаясь заказа, трактирщик потянулся к стоящему на углях чайнику и, щедро наполнив кружку ароматным крепким глинтвейном, поставил ее на стойку перед черноволосым. - Выпейте, сударь, не то к утру будете в лихорадке валяться, - пробасил он. Вега благодарно кивнул, взял деревянную кружку, в три долгих глотка осушил ее. По телу пронесся огонь, почти мгновенно впитался в кровь и заструился по жилам. - Благодарю. У вас есть свободные комнаты? - Надолго? - Минимум на месяц, - оплатит он все равно вперед, а если и не пригодится, если все же решит уйти этой ночью – так денег не жалко, тем более, для хорошего человека. А трактирщик производил впечатление человека хорошего. - Могу предложить небольшие апартаменты во флигеле – зала и спальня. Это вам обойдется в пятнадцать золотых марок в неделю. Если с кормежкой – то двадцать. Или, если просто комнаты, то на втором этаже есть еще свободные, они попроще, но и подешевле, там с кормежкой всего десять золотых в неделю. Вега с готовностью выложил на стойку восемь имперских марок из белого золота – относительно обычных золотых они ценились одна к десяти. - Меня вполне устроят апартаменты. - Тогда мой совет, - этот бледный парень отчего-то вызвал симпатию старого Мэхила. – Мальчишка проводит вас в комнаты, переоденетесь в сухое, а потом приходите ужинать. Или, если пожелаете, еду принесут в комнату. - Лучше второе, - ему почти удалось улыбнуться. – Я устал в дороге. - Хорошо, но… Маленькая формальность. В ваши бумаги заглянуть можно? - Разумеется, - Вега полез за пазуху, недовольно при этом отметив, что пальцы слегка подрагивают. Но трактирщик жестом остановил его. - Сперва переоденьтесь и поешьте, формальности подождут. Кстати, я – Мэхил, местные дядюшкой Мэхилом кличут, - во взгляде хозяина, открытом и честном, где-то в самой глубине затаилось предвкушение: угадал или нет? Действительно ли этот парень такой свойский, как пытается показать, или сейчас вспомнит, что говорит с простолюдином, трактирщиком, и одернет его, заговорившегося? Новый жилец оправдал ожидания. Протянул руку и сказал: - Мое имя – шевалье де Вайл. Но лучше просто по имени, Вега. Прикрыв за собой дверь апартаментов, Вега первым делом бросил взгляд на часы. До открытия портала еще два с половиной часа… что ж, какое бы решение он не принял, одежду просушить все равно стоит. Оглядевшись, шевалье подумал, что Мэхил поскромничал, обозвав эту квартиру «маленькими апартаментами». Спальня действительно была небольшой, но уютной и просторной, с большой удобной кроватью и вместительным шкафом, а вот зала оказалась помещением весьма большим, футов двадцать пять в длину и чуть меньше в ширину . Видимо, этот номер был лучшим в таверне – за дверью в углу залы обнаружилась ванная комната с душем и канализацией, что для относительно средневекового мира казалось невероятной роскошью, всяко оправдывая свои двадцать марок в неделю. Сама зала была разделена на две части раздвигающейся деревянной ширмой, которую можно было переставить по желанию, или вовсе убрать. Поставив мысленно еще одну галочку в пользу этого мира, Вега быстро переоделся в теплую шерстяную рубашку, мягкие холщовые штаны и домашние сапоги, представлявшие собой что-то вроде толстых теплых носков на плотной кожаной подошве. Уличную одежду, с которой до сих пор понемногу капала на пол вода, он повесил к камину, в котором остывали угли после недавней топки. В дверь постучали – служанка принесла ужин. Вега тут же попросил ее вновь развести огонь и принести еще три бутылки вина, и сразу отблагодарил ее золотой монетой – судя по тому, как сверкнули глаза под аккуратной челочкой, за такую благодарность служанка готова была не только камин растопить, но и постель щедрому постояльцу согреть. Челочка была симпатичная, ее обладательница – тоже, и если бы не портал, то, вполне возможно… Хотя нет. Никакого «возможно» не было и быть не могло. Лишнее. И еще очень долго будет лишним. Отпустив служанку, Вега устроился в удобном кресле и принялся за ужин, периодически поглядывая на часы. По закону подлости именно сегодня, когда он не был уверен в выборе, оставшиеся до открытия портала минуты летели с невообразимой скоростью. Де Вайл уже восемь раз проходил порталом, из них пять – ждал открытия, как спасения… впрочем, почему «как»? В первый раз его забросило в мир, где, судя по всему, лет этак пять назад приключилась ядерная война или что похуже. Окружив себя всеми возможными защитами и истратив половину амулетов и артефактов, Вега бросился в портал, как только его контуры четко обозначились. Второй мир оказался неплох сам по себе, но полон весьма агрессивной живности разного размера, зубастости и опасности, и к тому моменту, как портал открылся, мышцы путешественника ныли, как у новичка после трех часов в зале. Третий мир был спокоен, технически развит и до уныния скучен – конечно, самое то после тридцатичасового посещения воплощения Юрского периода, но и оставаться там на дольше, чем эти самые необходимые тридцать часов, отчего-то не захотелось. В четвертом мире Вега едва не решил остаться – средневековье, разгул местного аналога инквизиции, есть чем заняться, кого убивать и в чьей крови топить свое горе, но в последний момент де Вайл все же передумал. Что-то ему тут не нравилось. Что именно, он объяснить не смог даже самому себе, но за несколько секунд до закрытия портала все-таки перешагнул через светящуюся грань. Пятый мир был… наверное, он был каким-то заповедником. Леса, поля, реки и озера, невероятные красоты и десятка три разумных рас разного облика. И все они к появлению чужака отнеслись с невероятной радостью, все хотели его осчастливить, принять в свою общину, построить – вырастить, выкопать, выдумать – дом, познакомить с семьями, найти женщину – мужчину, пару, группу, абстрактно партнера – прося взамен только навсегда расстаться с оружием и принести клятву никогда и ни при каких условиях не проявлять агрессии. Открытия портала Вега дожидался, как благословения. Не для него такой рай земной, он в этом раю через два дня повесится. Шестой мир был замечателен всем, кроме одного, но совершенно непреодолимого момента: населяющие его разумные, всего одна раса, даже близко не походили на гуманоидов. Седьмой мир… ну, не совсем уже даже мир, миров там было выше крыши – оказался одним из соседних с родным миром Веги, с тем самым, от которого он так стремился уйти. Восьмой встретил его умирающим агентом загадочного Тринадцатого департамента, который даже не успел в лучших традициях приключенческих романов прошептать нашедшему его какую-нибудь сверхсекретную тайну мирового значения. Вега забрал его кошелек, который определенно не мог больше ничем помочь бывшему владельцу, и ту самую бумагу, дающую право на все что угодно. Это было двадцать восемь… уже двадцать девять часов тридцать пять минут назад, и через, без малого, полчаса портал должен был открыться вновь. Пока большие настенные часы – тоже, между прочим, не самый дешевый аксессуар для номера недорогой гостиницы – отсчитывали оставшиеся минуты, Вега допивал вино. С его ускоренным обменом веществ напиться столь слабоалкогольным напитком не представлялось возможным, зато алкоголь слегка глушил логическое мышление, позволяя развернуться интуиции, которой шевалье сейчас доверял куда больше, чем гласу разума. За десять минут до открытия портала он решил остаться. За пять минут – убедил себя в том, что есть еще две попытки, и будет очень обидно даже не узнать, что же еще ему предложит судьба. Еще через три минуты логично возразил, что выведенная за время путешествия статистика подсказывает, что оставаться надо в первом же более-менее подходящем мире. За минуту до часа Икс Вега сидел в кресле все в той же домашней одежде и убеждал себя в том, что ничего такого особенного, кроме трупа агента, дождя, волшебной бумажки и вкусного эля в этом мире он не видел. Когда открылся портал, напомнил себе, что за тридцать часов, из которых двадцать шесть он перся через лес, дождь и грязь, особо ничего и не увидишь. Когда портал начал медленно гаснуть, Вега прикончил оставшиеся полбутылки одним глотком, поднялся, в последний раз взглянул на мерцающие голубые линии, и пошел разбирать свою сумку. В конце концов, этот мир не хуже других, и не в его положении перебирать. Строго говоря, разбирать было особо нечего. Пара картин на стену, папка с недорисованными эскизами, меч отца, пачка хорошей бумаги и письменные принадлежности, условно соответствующие эпохе, заметно полегчавшая после ядерного мира шкатулка с артефактами, плоская коробочка с целебными эликсирами. И самый, пожалуй, ценный в этом мире, не знающем огнестрельного оружия, предмет: восьмизарядный револьвер тридцать восьмого калибра. Револьвер и коробки с артефактами и эликсирами Вега убрал в наскоро сооруженный тайник под подоконником. Окинул взглядом помещение, которое должно было стать ему домом как минимум на месяц, переобулся и спустился вниз – «уладить формальности». Вне зависимости от того, насколько правильным был его выбор – этот выбор был сделан. Прежняя жизнь осталась позади, равно как и родной мир – теперь следовало жить и устраиваться в этом. Вега знал: сегодня он не будет ни о чем думать. Он просто выпьет пару стаканов коньяка и ляжет спать. Завтра будет день, завтра будет новая жизнь, и завтра он уже будет решать, как жить и что делать. Но все это завтра, а сегодня – спать.

Глава II – Ради мести

В его камере сухо и тепло. В его камере есть узкая, но удобная кровать, стол и стул, и даже отхожее место аккуратно отгорожено ширмой. В его камере каким-то образом поддерживается вентиляция, благодаря чему воздух всегда свежий. В его камере на столе всегда есть книги – кто-то внимательно следит за происходящим здесь: когда все книги прочитаны, а узник ложится спать, этот кто-то, ухитряясь не разбудить спящего, заменяет старые тома на новые. В его камере каждые несколько дней моют полы, потолки и стены – что поделать, своеобразная диета не всегда позволяет поесть аккуратно. Кстати, о еде – пищу узнику предоставляют всегда свежую и в достаточном количестве, чтобы поддерживать жизненные силы. В его камере не хватает разве что окон – но какой смысл в окнах, если тебе никогда не будет больше позволено взглянуть на солнце? Раньше было хуже, намного хуже. Раньше камера была сырой и холодной, вместо кровати в углу лежала тощая подстилка из перепрелого сена, еду давали так редко, что пленник долгие дни лежал неподвижно, не в силах даже встать. Затхлый воздух, грязь, жуткая вонь из отхожего угла и от собственного месяцами не мытого тела. Еженедельные, как по расписанию, избиения – до полусмерти, до переломанных костей и иссеченной плетьми со стальной нитью в лохмотья кожи. Целые дни, наполненные голодом, болью, запахом собственной крови и сводящей с ума вонью… Да, условия определенно были хуже. Зато раньше можно было не думать. Ни о чем, совершенно ни о чем не думать. Не считать дни, месяцы и годы, проведенные в заточении. Можно было сосредоточиться на боли и голоде, и не испытывать ничего, кроме них. Когда становилось особенно плохо – можно было вспомнить, как это случилось – и тогда разум захлестывала жгучая ненависть. Иногда он просто лежал и упивался ею, рисовал в воображении картины мести, невероятные и несбыточные, и от этого в особенности болезненно-сладкие. Иногда вместе с ненавистью приходила ярость и он, не замечая уже полученных побоев, бросался на стены, пытался добраться до люка в потолке, обламывая ногти под корень, сдирая кожу с пальцев, и бился так, пока не терял сознание. Теперь же, когда он жил в тепле и сытости, когда не доставали голод, боль, страх, вонь, когда прошло слишком много времени с тех пор, и просто беззаветно ненавидеть стало сложнее, пришли мысли. Вопросы, на которые не было ответа. Вернулось любопытство, и он часами вычерчивал на бумаге схемы, пытаясь найти хоть какие-то намеки в подборках книг, что ему приносили, в причинах отношения к нему разных стражей, которое варьировалось от тщательно скрываемой ненависти до презрения, от скучающего равнодушия и до едва сдерживаемого сочувствия. Главный вопрос – «за что?» – сформировавшийся за восемнадцать лет грязи, боли и голода, в тепле и сытости понемногу превратился в «зачем?». Для чего кому-то могущественному и великому потребовалось брать обыкновенного и слабого, лишать его всего, что тот имел, восемнадцать лет содержать в скотских – да что там, скот содержат лучше – в чудовищных условиях, а потом вдруг возвращать в почти нормальную жизнь? Одни только финансовые затраты, не говоря уже о проблемах с питанием, составили немалую сумму за эти годы. А теперь еще и это непонятное… обучение, что ли? Книги по психологии и логике, истории, медицине, экономике, военному делу, специфические тексты о специальной подготовке разведчиков, живущих под легендой. Книги, подробно описывающие различных магических существ, как мифических, так и реальных, в том числе – драконов, вампиров, оборотней, демонов, единорогов, минотавров, причем описывающие как их внешний вид и способы наиболее эффективного уничтожения, так и особенные способности, включая процесс обучения использованию тварями этих способностей. Трактаты по теории магии – не в том смысле, что «теоретические измышления», а написанные практикующими магами тексты, призванные объяснить принципы магии существу, магическими умениями напрочь обделенному. Все вместе это смахивало на выращивание из одного отдельно взятого и почти сломленного узника… чего? Что хотел добиться от своей игрушки кое-кто могущественный и великий? На этот вопрос, как и на многие другие, ответа не было. Даже хоть какой-нибудь завалящей рабочей версии – и той не было. Это раздражало и заставляло еще больше читать, думать, анализировать – и вновь упираться в тупик. И нельзя сказать, что за два года он к этому привык. Пожалуй, за два года в этой замечательной теплой комнате он нашел ответ только на один вопрос. Зато самый важный? Что делать дальше ему самому? Бежать. Разумеется, бежать. Это надо было сделать еще тогда, когда он впервые почувствовал на себе внимание слишком высокопоставленных, слишком сильных для такого, как он. Но тогда он не понял, не успел, не смог – и заплатил страшную цену. Теперь он будет умнее. Теперь он знает гораздо больше. Теперь он может гораздо больше – и это главное. Сегодня он увидит лунный свет и вдохнет аромат свободы. И плевать, если даже свобода будет вонять кровью и сточными канавами – это все равно будет лучший запах, что он вдыхал за свою короткую и очень несчастливую жизнь. И пусть он никогда не пробовал сделать то, что должен сделать сегодня – у него все получится. Быть может, Мерцающая Звезда не отвернется от своего несчастного сына… и даже если отвернется, он все равно справится. Просто потому, что иначе нельзя. Шаги приближающегося стража он услышал еще когда тот только вошел в длинный коридор, в самом конце которого находилась уютная камера. Тридцать секунд, что требовались человеку на преодоление неспешным шагом всего коридора, казались растянутыми на тридцать часов. Наконец, едва слышно скрипнул отодвигаемый засов, крышка люка в потолке – должно же было хоть что-то остаться прежним! – откинулась, в проеме мелькнуло бледное лицо насмерть перепуганного человека, связанного по рукам и ногам. Человек пытался вырваться, но куда ему, истощенному, избитому, практически обездвиженному, против матерого стражника? Через пару секунд приговоренный с криком рухнул вниз и распластался на полу, кажется, сломав при этом шею. Без нескольких минут беглец прыгнул. С места, без подготовки, до самого люка, находившегося на высоте четырех ярдов . Длинные сильные пальцы вцепились в края. Страж вскрикнул от изумления – за два года он привык, что пленник всегда спокоен, в последние полгода даже доброжелателен, и никогда не проявляет никаких склонностей даже не к побегу, а просто к неповиновению. Впрочем, несмотря на свое удивление, страж оставался профессионалом – подавив эмоции, он рванул крышку, торопясь вернуть ее на место. Но не успел. Чуть качнувшись на руках, узник ударил ногами, отбрасывая тяжелую металлическую решетку, а следом за нею – и себя. Спустя удар сердца он уже стоял в коридоре, за спиной охранника. Незаметное обычному глазу движение, резкий хруст – и невезучий страж летит в люк. Спрыгнув вниз, уже почти бывший обитатель камеры одной рукой подхватил связанного человека, бросил его на предварительно расстеленную кровать, накрыл с головой, отступил на шаг, оценивающе оглядывая свое творение. Получилось вполне естественно – пленник насытился и лег спать, полностью завернувшись в одеяло, как делал всегда на протяжении последних полугода. Теперь надо было и в самом деле поесть, разобраться со стражем, и, наконец, бежать. Склонившись над бедолагой, он разорвал воротник кольчуги, выпустил длинные, острые клыки и впился в шею. Последние удары сердца уже мертвого охранника буквально выплеснули кровь в горло стремительно насыщающегося вампира. Через полминуты, затолкав обескровленное тело под кровать, он чуть приспустил край одеяла – на всякий случай – и покинул камеру, захлопнув за собой люк и тщательно заперев засов. Если все пройдет нормально, в ближайший час его не хватится, а этого времени более чем достаточно. Беглец не знал, какова вероятность наткнуться на кого-нибудь в этом здании, равно как и не знал, где здание находится, и решил не рисковать. Прислонившись к стене, закрыл глаза, сосредоточился… Горячая кровь сильного, здорового мужчины наполняла его энергией, и самая слабая часть рискованного плана удалась легко. Спустя несколько минут коридор опустел, и только едва заметная струйка сизо-серого тумана втянулась в какую-то щель у потолка. Комнаты, залы, камеры, кабинеты, коридоры, холлы сменяли друг друга. Двери, проемы, щели и крохотные щелочки. Эльфы, пара орков, даже один дворф – и очень много людей. Деловитых, занятых, сосредоточенных людей – магов, следователей, аналитиков, агентов, и еще множества разных винтиков и шестеренок, крутящих сложный и безотказный механизм Тринадцатого департамента. На первом выше уровня земли этаже вампир оказался случайно. И только тогда понял, какой чудовищный промах допустил при разработке своего плана. В окна лениво заглядывала желтая и круглая луна. А ведь могло быть солнце. «И все же, лучше гибель в солнечных лучах, чем такая жизнь», упрямо подумал он, и заскользил вдоль потолка к выходу. Через пятнадцать минут, выбравшись за пределы Срединного города, вампир вернулся в физическое тело, и только тогда понял, насколько выматывает длительное нахождение в состоянии тумана. Такой голод он последний раз испытывал больше двух лет назад, еще в подземной камере, получая едва ли кварту холодной крови в неделю. Впрочем, найти пищу на окраинах внешнего города не представлялось сложным. Минут через десять навстречу беглецу по ломаной кривой вышел пьяный бродяга. Оглушить его и утащить в темный переулок оказалось проще простого. Прокусывать немытую кожу было противно, но сейчас голодному вампиру было не до брезгливости. Насытившись, он когтями разорвал своей жертве шею и сбросил его в ближайший сточный люк. Найдут нескоро, а когда даже найдут, едва ли станут докапываться до причины смерти. Небо на востоке медленно начало светлеть – следовало торопиться. Он прибавил шагу, внимательно разглядывая покосившиеся домишки, и минут через двадцать нашел подходящее укрытие – развалины старого дома, в подвал которого не мог проникнуть солнечный свет. В подвале нашлось даже подходящее место – несколько гладких, самую малость подгнивших досок, на которых как раз очень удобно было лечь. Удобно, конечно, для того, кто восемнадцать лет спал на гнилой соломе, но вампир и не требовал большего. Свернувшись клубочком, он закрыл глаза и попытался уснуть. Но взбудораженный успешным побегом рассудок не желал отдыха, в крови пенилась кипучая энергия, и вместо сна на бывшего узника Тринадцатого департамента нахлынули, уличив, наконец, подходящий момент, воспоминания, которые он предпочел бы похоронить в мрачных подвалах… - Киммерион! Эльф аккуратно положил на стол нож и недоделанное плечо лука, на котором вырезал выемку для тетивы, стряхнул с колен деревянную стружку, и только после этого обернулся к воротам, поднявшись на ноги. С первого взгляда он понял, что произошло что-то серьезное. Лианэй, младшая сестренка, обожаемая с той силой, с какой только может обожать сестру старший брат, отличалась редкой даже по эльфийским меркам красотой, несносным характером, и никогда, ни при каких обстоятельствах не унывала. В слезах Киммерион видел ее, когда девочке было лет двадцать, и она сломала ножку, упав с дерева. Что бы ни случилось, как бы не повернулась жизнь, какие мечты не разбились бы о безразличную к грезам реальность – Лианэй не плакала. Она могла разозлиться, пойти на принцип, совершить откровенную глупость, все что угодно. Но она никогда не плакала. Сейчас же очаровательная мордашка юной эльфочки была совершенно мокрой от слез, глаза покраснели и слегка припухли. Долгая, судя по тяжелому дыханию коня, скачка и ветер в лицо осушали слезы – но все новые и новые капельки катились по щекам. - Что случилось? – коротко спросил он, перехватывая жеребчика за гриву и подавая сестре руку. - Я… понимаешь, они… нет, я не буду… не могу… - захлебываясь слезами, она бросилась эльфу на шею и разрыдалась. Ким обнял ее одной рукой, второй перебирая медные пряди, и стал терпеливо ждать, пока девушка успокоится. Он с детства отличался рассудительностью и успел достаточно насмотреться на отца, когда тот успокаивал мать, если что-то случалось – а мать отличалась эмоциональностью, и способна была впасть в отчаяние, обнаружив в лесу мертвую птичку. Надо было просто обнимать, гладить по голове и ждать. Отцовская тактика сработала: минуты через три Лианэй перестала рыдать, а спустя еще пару минут более-менее успокоилась – по крайней мере, обрела способность говорить связно, но Киммерион все равно сперва заставил ее умыться и проводил на веранду, затем принес кувшин вина и два кубка, и только после этого спросил: - Что у тебя случилось? Эльфа залпом осушила кубок, цапнула кувшин прежде, чем брат успел вмешаться, и налила себе до самых краев. Вновь выпила и только тогда подняла взгляд – полный боли и отчаяния. - Ким , мне нужно уехать отсюда. Как можно скорее. Только теперь он обратил внимание на то, как она одета. Вместо привычного охотничьего костюма на Лианэй была одежда для дальнего путешествия, простая и прочная. В колчане за спиной виднелось оперение не легких охотничьих, а тяжелых, боевых стрел, да и притороченный к седлу лук, как теперь припомнил Киммерион, был рассчитан не на оленя или зайца. У левого бедра висел узкий и длинный эльфийский меч со слегка изогнутым лезвием. Определенно, что-то случилось. И это что-то ему заранее очень сильно не нравилось. - Рассказывай по порядку, - велел эльф, пытаясь унять поднимающийся из глубины души страх за сестру. - По порядку… хорошо. Ты ведь знал Илленмиля? - Капитана Лесной Стражи? - Да. Знаешь, я тебе не говорила, прости, но… мы ведь давно любили друг друга… - на глазах Лианэй вновь выступили слезы, и надо было быть совершенным глупцом, чтобы не сложить все части мозаики. - Что с ним случилось? – как можно мягче спросил Киммерион, бережно стирая мокрые дорожки с щек сестренки. - Ты просил «по порядку»… Мы были вместе. Это наша тайна. До вчерашнего вечера о ней не знал никто, - голос ее был безжизненным, тусклым. Эльфа смотрела прямо перед собой, но Киммерион сомневался, что она сейчас что-либо видит. – Вчера вечером мы встретились в лесу за белой рощей. Мы часто там встречались. Потом пошли к Илленмилю домой. Знаешь, у него чудный домик на берегу Крионэ.… Выпили вина, ну.… Сам понимаешь, не маленький. Мы ведь давно вместе, и это было не в первый раз. Тогда как раз взошла луна, мы лежали на берегу озера, и все было чудесно. Иллен обнимал меня, я чувствовала себя бесконечно счастливой. Мы ни о чем не разговаривали – просто молча лежали и смотрели на звезды. Знаешь, в августе над Крионэ такие красивые звезды.… Вдруг Иллен дернулся, и мне на лоб брызнуло что-то теплое. Я схватилась за лицо и поняла, что это кровь. Понимаешь, Ким, его кровь! Я подняла голову и увидела, что в горле Иллена торчит стрела. А в тридцати шагах от нас стоит отец, - тут Лианэй вновь не выдержала и разрыдалась. – У него был такой взгляд… Я настолько испугалась, что даже пошевелиться не могла. Отец натянул тетиву и положил новую стрелу. Я думала, он меня убьет, но… Он постоял немного, держа меня на прицеле, потом опустил стрелу, подошел и ударил. Я потеряла сознание, а когда очнулась, то сперва решила, что это был дурной сон. А потом вошел отец, и я поняла, что все случилось на самом деле, просто пока я была без сознания, он перенес меня домой. Отец сказал, что, несмотря на то, что я маленькая тварь, преступившая все мыслимые законы, потерявшая свою чистоту, осквернившая свое тело, предавшая честь рода и все такое, я все же остаюсь его дочерью, а потому он позаботится о моей судьбе. Он запер меня в комнате, оседлал коня и ускакал. Вернувшись только под утро, отец тут же зашел в мою комнату и сказал, что князь Нортахел согласен взять меня в жены – дальнейшие слова Лианэй потонули в рыданиях. Киммерион только вздохнул, обнимая сестру. Он не пытался ее успокоить – понимал, что бедной девушке надо выплакать свое горе. Эльф гладил сестру по волосам и напряженно думал. В принципе, князь Нортахел был очень даже неплохой партией, но репутация у него была весьма зловещей. Свою первую жену он убил за то, что она завела себе любовника-человека и родила от него ребенка. В общем-то, обманутого мужа можно было понять, но убийство женщины и ребенка – это как-то слишком. Конечно, насчет ребенка точно никто не знал, маленький полуэльф просто исчез, будто его никогда и не было, но много ли вариантов, куда он так удачно «исчез»? Вот только вопрос не в прошлой жене и человеческом бастарде, а в том, как князь отнесется к тому, что его новая жена будет не девственницей? Или отец имел в виду, что он этот вопрос обсудил, и поэтому «князь согласен»? Нужно поговорить с отцом, попробовать его вразумить, объяснить, что уже давно не времена его молодости и любовь вне брака не осуждается никем, кроме таких же, как он сам. Но прежде надо успокоить сестру. - Лиа, прости, но я должен тебя об этом спросить. Тебе не кажется, что в твоей ситуации брак с Нортахелом будет наилучшим выходом? – осторожно поинтересовался Киммерион, когда девушка успокоилась. - Наилучшим выходом для меня будет смерть! – категорично заявила эльфа. - Сестренка, я понимаю, что тебе сейчас очень больно, но ведь Илленмиля уже не вернуть, князь же будет тебе хорошим мужем… - И ты, Ким… - прошептала Лианэй, поднимаясь на ноги. - Постой! – Киммерион вскочил, ловя ее за руку. – Подожди, мы не договорили. Объясни, почему ты не хочешь выйти замуж за Нортахела? - Лучше я покончу с собой, - тихо, но твердо сказала она. В травянисто-зеленых глазах загорелась мрачная решимость. Эльф закусил губу. Последняя фраза Лианэй означала, что далеко не все она рассказала брату. Если жизнелюбивая Лиа готова на самое страшное с точки зрения эльфийского народа преступление – самоубийство, то дело не только в гибели возлюбленного и навязываемом отцом браке. Здесь что-то еще, и именно из-за этого «чего-то» она так стремится уехать из родного леса. - Ну, с чего ты взяла, что с Нортахелом тебе будет плохо? – начал он, лихорадочно соображая, как разговорить сестру. – Я повторюсь, но мне кажется, что в твоем положении это наилучший… - В моем положении выйти замуж за князя Нортахела будет равносильно самоубийству! – вскрикнула эльфа. В голове словно бы что-то щелкнуло, и все куски мозаики встали на свои места. Если догадка верна, если он прав – то девушка права и ей следует бежать. Но все же, может, он ошибся? Боги, пусть окажется, что он ошибся… Эльф поднял полный волнения и страха взгляд на сестру, и понял, что боги на этот раз не услышали его. - Ребенок Илленмиля у меня под сердцем, - тихо, устало, но в то же время как-то торжественно проговорила Лианэй. – Уже третий месяц на исходе. Обессилено выдохнув, Киммерион закрыл глаза и откинулся на спинку кресла, не выпуская из рук узкую ладонь. Мысли мчались с неимоверной быстротой, и среди них не попадалось ни одной, способной ответить на вопрос «что делать». Говорить с отцом бессмысленно, если он узнает, то, чего доброго, и впрямь предпочтет убить опозорившую его дочь, лишь бы не… это. Князь, даже если согласился жениться на «потерявшей чистоту», не станет терпеть бастарда, пусть даже и эльфийского. А если уйти дальше в лес, построить дом и поселиться вдвоем, подальше от отца и князя? Вот только если уходить, то к западу от поселения. Но в сотне лиг к западу начинаются Серые пустоши, и приближаться к ним нельзя, а так близко отец найдет их за пару недель, он же бывший Лесной страж и отличный разведчик. Нет, оставаться нельзя. Но и бежать надо вместе – одна девочка не выживет в человеческом мире. Киммерион молчал очень долго, и все это время Лианэй тихо сидела рядом, не решаясь окликнуть его. - Время позднее, сестра. Положись на меня и иди спать, - наконец, сказал он. Когда старший брат говорил таким тоном, даже своенравная Лианэй не решалась с ним спорить. Убедившись, что несчастная эльфа и впрямь уснула, Киммерион оседлал коня и умчался в поселение, до которого было лиги две. Времени оставалось в обрез, а дел предстояло сделать немало. Лианэй проснулась на рассвете. Над ней склонился брат – усталый, явно не спавший всю ночь, но полный решимости. - Вставай, малышка, уже утро. Надо торопиться. Завтрак на террасе, я вернусь через полчаса. Спустя тридцать минут эльф поднялся на террасу. Он был одет в дорожный костюм, за спиной – длинный меч, на поясе колчан с боевыми стрелами. - Ты готова? Тогда в путь. Через четверть часа Киммерион и Лианэй выехали со двора маленького лесного домика. Он молчал, она тоже не решалась заговорить. В тишине, нарушаемой лишь шорохом листвы, поскрипыванием седел и мягким перестуком копыт, они проделали лиг тридцать, прежде чем начало смеркаться и эльф свернул с дороги в поисках места для привала. Молча расседлали лошадей, Киммерион молча собрал дрова и развел костер, девушка, напуганная его безмолвием и еще больше боящаяся его нарушить, так же молча приготовила ужин. И только когда брат, поев, снял с пояса флягу, сделал несколько глотков и с вымученной, но все-таки искренней улыбкой предложил ей, Лианэй рискнула нарушить это жуткое молчание. - Прошу тебя, объясни, что происходит? – слегка дрожащим голосом спросила она. - Мы бежим, - спокойно ответил эльф. – Отец от своего не отступится, если же узнает о ребенке – и вовсе предпочтет, чтобы ты умерла. Князь, как известно, бастардов не жалует, и от него сочувствия и понимания ждать точно нечего. Следовательно, здесь тебе не жить. Ты же сама это прекрасно понимаешь. Уйти из поселения на запад и поселиться в лесу – найдут, причем найдут быстро, отец по-прежнему прекрасный разведчик. Остается только бежать на восток, в людские земли. - Что можно уйти западнее, я даже не думала, хотя ты все равно прав, нельзя. Но зачем ты едешь со мной? - Или ты сейчас это сказала, не подумав, или решила меня обидеть, - покачал головой эльф. - Прости, я не хотела тебя обидеть, но ведь… - У меня же нет никого, кроме тебя, сестренка, - улыбнулся Киммерион, очень надеясь, что улыбка вышла ободряющей, а не жалкой. – С родителями у меня близких отношений никогда не было, с друзьями тоже как-то не сложилось, не говоря уже о девушках. Так что у меня только ты. И единственный способ мне не сойти с ума, ежеминутно думая о том, как же ты там, в чужих землях – это отправиться вместе с тобой. - Но куда мы едем? - Пока что – в Империю Людей. Через пару месяцев тебе уже нельзя будет сидеть в седле – строго говоря, и сейчас не стоило бы. Задержимся, пока ты не родишь и не окрепнешь, и пока ребенок не подрастет хотя бы немного. Через полгода-год поедем на Север – я не был за пределами леса, но кое-что о внешнем мире все-таки знаю. На Севере охотно принимают чужаков, какой бы расы они не были, если они достаточно сильны, чтобы там жить. Лучше бы поехать напрямую туда, но это месяца четыре пути, а то и больше, учитывая твое состояние. В Париас, страну работорговцев, и соваться нечего, как, впрочем, и в фанатичный Сэйкарон. - А если к оркам? – несмело предложила Лианэй. – Я знаю, что они нас не любят, но, может, согласятся помочь, по крайней мере, до тех пор, пока ребенок не родится и не окрепнет? - С чего им нам помогать? Будто бы ты сама не знаешь, что сложно представить себе более непохожих существ, чем эльфы и орки, - фыркнул брат. – Нет, к оркам мы не поедем, пока у нас есть хоть какой-то выбор. - Но в людских землях нужны деньги и документы, а у нас ничего нет, кроме одежды, лошадей и оружия! Будь Киммерион немного старше и опытнее, все сложилось бы иначе – Лианэй знала, о чем говорит. Но Киммерион не так давно отметил свое совершеннолетие, он был полон решимости защитить сестренку, он придумал некий План – и, как любой юноша на его месте, он был свято уверен, что его план самый лучший, и никак иначе поступать не следует. Поэтому, вместо того, чтобы прислушаться к словам и возражениям девушки, он снял с пояса кошель и показал сестре. - Здесь сто золотых имперских марок. А таких кошельков у меня три. Документы тоже есть. - Но как же я… как я буду рожать, если я не замужем? У людей это не принято, кажется, еще больше, чем у нас, а мы едем в их Империю! – все еще пыталась отговорить его Лианэй. - Во-первых, как раз люди к внебрачным детям относятся гораздо спокойнее, чем наши закостеневшие в плесневелых традициях и предрассудках старшие. А во-вторых… кто тебе сказал, что у тебя нет мужа? У тебя есть муж, - грустно улыбнулся Киммерион. – В документах стоят имена Киммериона ан Илленмиля и Лианэй ан Илленмиль, состоящих в законном браке. К счастью, мы с тобой не очень похожи, только глаза одинаковые, но разве люди это заметят? - Какая у нас фамилия? – с трудом выговорила эльфа, и казалось, это единственное, что она вообще услышала из речи брата. Орки были забыты. - Я подумал, что будет справедливо, если фамилией твоего ребенка станет имя его настоящего отца, - а кроме того, ничего другого ему просто не пришло в голову, но не признаваться же в этом сейчас, когда и так не совсем понятно, как отнеслась Лианэй к такой «фамилии». Киммерион не ошибся в своем решении. Сестра благодарно улыбнулась, смахивая ладонью выступившие слезы, подошла к брату и, сев рядом, обняла его. Они были одни, вдвоем против всего мира, но не сомневались, что выстоят. До этого момента он все помнил прекрасно. Впрочем, богатая на приключения дорога тоже не забылась. А вот те три месяца, что они прожили в Мидиграде, словно бы кто-то слегка подтер ластиком. Воспоминания были смутные, туманные и обрывочные. Какие-то отдельные моменты эльф помнил хорошо – исхудавшую Лианэй с большим животом, грубое лицо управляющего на плантациях подземных уровней, где Ким делал самую грязную работу за пять серебряных марок в неделю, постоянно летящее в их с сестрой адрес оскорбительно-презрительное «нелюдь», холодную комнатушку в общинном доме… А потом произошло то, что Киммерион с содроганием вспоминал все эти годы. Его жестоко избила банда отморозков, когда он в поисках хоть какого-нибудь заработка скитался по второму уровню Нижнего города. Кое-как добравшись до дома, Киммерион потерял сознание, а на следующий день не смог встать с постели. Нужны были лекарства, но денег на них не было – всего огромного даже по столичным меркам капитала в триста золотых марок брат с сестрой лишились на третий день пребывания в столице – наивного эльфа обокрали так виртуозно, что он заметил пропажу кошельков только вечером. Лианэй в отчаянии обратилась за помощью к Мамаше Динки – толстой отвратительной тетке, жившей в комнате напротив и порой предлагавшей мало-мальски привлекательным девушкам возможность быстро заработать денег. Динки согласилась помочь… лучше бы она этого не делала, лучше бы отказала, ничего бы не случилось, он сумел бы встать на следующий день, пусть через боль, но сумел бы, и нашел бы деньги как-нибудь по-другому… Но увы – Мамаша согласилась. Сказала, что у нее есть «идеальные» клиенты, которые щедро заплатят за такую экзотику. Два часа наставляла Лианэй, объясняя ей, как нужно вести себя с этими «клиентами», как сделать так, чтобы они ушли довольными и, возможно, заплатили бы сверх обещанного, а так, чем Ярлиг не шутит, может, и снова пришли бы… На следующий день она привела троих молодых дворян, дорого одетых и при оружии. Сперва они угостили девушку вином, которого она почти не пила, говорили ей комплименты, целовали руки, совершенно не стесняясь лежавшего в углу комнаты Киммериона. Потом один из них начал уже откровенно распускать руки. Лианэй, с трудом сдерживая слезы, предложила перейти в другую комнату, которую щедро выделила для «работы» Мамаша Динки, но тот же мужчина, который первым потянул одолженное той же Динки безвкусное и вульгарное платье с плеч эльфы, только рассмеялся и сказал, что так будет гораздо веселее. Бедняжка плакала, просила, но что им ее слезы?.. Сперва они забавлялись с рыдающей девушкой по очереди: один тешил свою похоть, а остальные отпускали шуточки. Потом – все вместе. Она плакала, просила пощады, умоляла быть осторожнее, чтобы не навредить ребенку – они только смеялись. Слова того, кто был самым наглым, навсегда врезались Киммериону в память: «Я тебе плачу и буду делать с тобой, брюхатая ты нелюдь, все, что захочу. Я твой господин, а ты моя подстилка, причем дешевая. И ты не посмеешь ни слова сказать против, потому что в противном случае в следующий раз я приведу еще одного своего приятеля – от тебя его стошнит, зато твой смазливый братец…» Киммерион думал, что он умрет прямо там. Сердце не выдержит позора и разорвется, милосердно отпуская несчастного эльфа. Но он почему-то не умер. Когда боль и страх пересилили стыд, он пытался отвернуться – тогда один из «клиентов» взял его за волосы и развернул лицом к происходящему, заставляя смотреть. Когда они ушли, Лианэй, не глядя на брата, сказала: «зато теперь у нас есть пять золотых». Потом она подняла на него взгляд, и вскрикнула – волосы Киммериона, еще недавно золотисто-каштановые, стали наполовину седыми. От самоубийства его тогда спасло только понимание: без него сестра погибнет. И лишь одной только Дианари Лиаласе было ведомо, как эльфа не потеряла ребенка после всех этих издевательство. Должно быть, Мерцающая звезда берегла зачем-то несчастное дитя… А еще с тех пор в доме иногда стала появляться еда, на которую не могло хватать скромных заработков так толком и не оправившегося после чудовищных побоев Киммериона. И чем дальше, тем больше Киммерион задумывался о том, чтобы поискать приятеля того ублюдка, или ему подобных. Да, отвратительно и унизительно для мужчины даже задумываться о таком, но если иначе он заработать не может – не унизительнее ли есть на деньги, которые таким образом зарабатывает беременная сестра? Потом был рейд Шестого Департамента. У эльфов не было имперского гражданства, да и каких-либо других документов – бумаг они лишились вскоре после того, как вынуждены были перебраться в Нижний город – и их забрали вместе с еще двумя эльфами, полуорком и десятком безденежных бродяг, неспособных ничем подтвердить свою личность и право находиться в столице или хотя бы под столицей. Впрочем, в участке брат с сестрой впервые за очень долгое время досыта поели, а полицейские, видя откровенно выпирающий живот девушки, которой оставались считанные дни до родов, принесли ей одеяла, подушку и матрац. Через три дня за ними пришли. Четыре неброско одетых человека предъявили полицейским какую-то бумагу и забрали всех не-людей. Возле участка стояла закрытая карета, в которую аккуратно усадили Лианэй и вежливо, но твердо – Киммериона. Так они попали в ООР, Отдел Особых Расследований, Тринадцатый Стол Имперской Канцелярии, где были переданы сухощавому лысому мужчине лет шестидесяти. Он отвел их в какое-то огромное помещение, где велел эльфу ждать, а девушку куда-то увел. Больше Киммерион ее живой не видел. Что было дальше, он не помнил. Мелькали какие-то лица, звучали чьи-то голоса, иногда было больно, иногда – хорошо, бывало холодно или страшно, но всегда – в глубине души безразлично. Киммерион смутно понимал, что над ним ставят какие-то эксперименты, но не мог вникнуть в их суть. Единственным, кого он запомнил из всех своих мучителей – это их руководителя, который всегда присутствовал, когда с эльфом что-то делали. Он был высок, темноволос и кареглаз, у него было очень красивое, но отталкивающее лицо, и от него веяло какой-то потусторонней жутью. Киммерион знал, что его зовут Александр и он глава Тринадцатого департамента. И именно он ответственен за все то, что сделали с Лианэй и то, что делали сейчас с самим Киммерионом. Следующим более-менее ярким и осознанным воспоминанием было пробуждение в подземной камере, в которой ему предстояло провести восемнадцать лет, хотя тогда эльф этого еще не знал. Он просто очнулся, как от долгого сна, и почувствовал, что страшно, до безумия голоден. Рядом на полу лежал связанный человек, на шее его была кровь, она пахла невыносимо-притягательно. Киммерион выпустил клыки, порвал шею не человека – пищи – и жадно пил, пока поток живительной влаги не иссяк. Тогда он понял, что с ним сделали и во что превратили, но было уже поздно. Несколько лет эльф боролся. Отказывался пить кровь – его избивали и вливали пищу насильно. Пытался покончить с собой – его избивали и оставляли связанным. Копил силы и нападал на стражу – его избивали особенно жестоко. Потом, видимо, его главному тюремщику это надоело – Киммериона две недели морили голодом, а потом бросили в камеру человеческую девочку лет двенадцати. Живую. И он ничего, ничего не смог поделать с проклятым голодом, с проклятым инстинктом самосохранения. На следующий день, вынув из сплетенной из волос девочки петли, его избили, а потом объяснили, что убить себя так он все равно не сможет. Если же он будет продолжать пытаться покончить с собой, или отказываться от пищи, или нападать на стражу – то кормить его станут только детьми, причем постараются найти маленьких эльфов и, безусловно, найдут. Шли годы. Киммерион старался больше не провоцировать тюремщика, хотя получалось это не всегда. Понемногу он приноровился к такому существованию. Привык – но не смирился. Ждал момента. Лесной эльф, у него было еще лет пятьсот впереди, а то и больше. К тому же вампир – он и вовсе практически бессмертен. Время есть. Надо ждать. И возможность обязательно представится. Настанет день, когда Киммерион окажется свободен и силен. И настанет тот день, когда Александр Здравович ответит за все. За Лианэй, за ее ребенка, за то, что сделал с ними и с самим эльфом. Киммерион знал тайну Александра Здравовича и знал, что отомстит. И больше всего ему хотелось в этот миг, когда сила будет на его стороне, посмотреть Здравовичу в глаза и спросить: «За что?». Жаль, это будет нескоро. Но когда-нибудь – обязательно будет. Ради этой мести он совершил невозможное. И пусть Мерцающая звезда поможет своему проклятому сыну отомстить…

Глава III – Бастард

В последний раз проведя по лезвию полутораручного меча точильным камнем, Талеанис попробовал ногтем остроту клинка и удовлетворенно улыбнулся. Заточка вышла идеальной, именно то, что требовалось новому, еще не отведавшему крови оружию. Осталось лишь исправить эту досадную оплошность, напоить девственную сталь чужой жизнью – и ради Создателя, пусть это будет жизнь эльфа! На поляну, задумчиво насвистывая какой-то простенький мотивчик, вышел высокий темноволосый человек лет сорока. Его пронзительные серые глаза окинули пристальным взглядом полуэльфа, вкладывающего меч в ножны. Человек, перестав свистеть остановился, присмотрелся к чему-то, не видимому простым зрением, на несколько мгновений задумался – и решительно шагнул вперед. На его лице, обветренном и носящем следы застарелых шрамов, застыло угрюмое выражение, которое бывает, когда приходится вдруг сделать некий необходимый, но нежеланный выбор. - Талеанис. - Да, учитель? – отозвался полуэльф, вкладывая меч в ножны. - Мне требуется поговорить с тобой. Предельно серьезно поговорить. - Я весь внимание, учитель, - он выпрямился, глядя прямо на собеседника, и даже руки вытянул по швам – ни дать, ни взять, примерный ученик у школьной доски. - Прежде всего, я хочу сказать тебе, чтобы ты с этого момента называл меня по имени, и только так, - спокойно сказал мужчина, чуть прищурившись и заинтересованно изучая выражение лица ученика… то есть, уже бывшего ученика. Юный полуэльф – а по меркам смешанной крови, Талеанис был очень юн, его двадцать два года можно было приравнять к человеческим шестнадцати-семнадцати – несколько секунд просто с недоумением смотрел на учителя, то есть, Растэна Чертополоха, легендарного мечника и лучшего фехтовальщика Империи, как бы там не кичились своими дуэльными титулами столичные франты. Потом его глаза, слишком большие для человека, резко расширились, он побледнел и открыл было рот… но тут же его закрыл. - Это означает, что ты больше не хочешь меня учить? – медленно и очень тщательно выговаривая слова, спросил он. И застыл, ловя взгляд учителя – а вдруг, он передумает, или, чем Создатель не шутит, сам Талеанис что-то неправильно понял? - Не совсем, - мягко поправил его Растэн. – Это означает, что ты больше не являешься моим учеником – но не потому, что я не хочу тебя учить. - А почему? - Во-первых, потому, что дальше учиться ты должен сам. Я дал тебе умение использовать меч и, надеюсь, достаточно мудрости не использовать его. Я научил тебя чувствовать противника и предсказывать его действия и движения. Я помог тебе стать мужчиной в более широком понимании, чем это понятие трактовали твои прежние наставники и в гораздо более глубоком, чем его трактует большинство людей. Мне больше нечего тебе дать – всему остальному тебя научит жизнь, и более требовательного, строгого и придирчивого учителя ты не найдешь. А во-вторых… я говорил, что рано или поздно, но я должен буду уйти. Это время пришло. Я останусь с тобой до заката, а когда солнце сядет – уйду. Но прежде… - мастер клинка умолк, глядя словно бы сквозь своего уже бывшего ученика. Когда молчание стало натянутым, как тетива боевого лука, полуэльф решился все же прервать его. - Но прежде – что, учитель? То есть, Растэн… - Но прежде, чем наши дороги разойдутся – возможно, навсегда – я должен тебе кое-что рассказать и кое-что передать. Пожалуй, лучше всего будет, если ты постараешься воспринять это, как мой последний тебе урок. - Я слушаю, учитель! – конечно, Талеанис тут же уцепился за представленную ему призрачную возможность, и наверняка уже вообразил, что на самом деле Растэн просто испытывает его – уйдет вечером, но вернется через несколько дней, и окажется, что все это время он был рядом, наблюдая, как будет вести себя ученик без строгого надзора. Что ж, пусть воображает. Так будет проще и безопаснее – как для самого Талеаниса, так и для многих других. - Слушай внимательно, и не перебивай. Возможно, поначалу история, которую я поведаю, покажется тебе скучной и не имеющей никакого смысла, однако это не так. Просто внимательно выслушай… Некогда бродил по миру воин. Ничем особенным он не выделялся, разве что мечом владел мастерски – но и мастеров меча в мире немало. Словом, обычный был человек, высокий, темноволосый, кареглазый, молодой. Наивный, как свойственно молодым. И не повезло ему как-то раз попасть в хитроумную засаду, подготовленную его старинным врагом. Как я уже говорил, он был очень умелым воителем, и справился с напавшими на него в ночи убийцами, но был сильно изранен. Сил хватило лишь на то, чтобы взобраться в седло, вцепиться намертво в луку, да коню шпоры дать прежде, чем потерять сознание. Воин долго не приходил в себя. Конь его, чувствуя, что всадник не имеет над ним власти, вскоре остановился и стал пастись, но не прошло и часа, как пришли на запах крови шакалы. Они напугали коня, и тот умчался, унося на себе воина. Несколько шакалов долго гнали несчастного жеребца, а когда они отстали, испуганный конь промчался без остановки еще с десяток миль. Хороший был конь, добрый. Но и тогда, убедившись, что погони больше нет, он стремился ускакать подальше от смердящих тварей, питающихся падалью. И унес воина в одно из западных эльфийских княжеств. Княжество то именовалось Крионэйским, в честь озера, на берегах которого располагалось. Правил им светлый князь Нортахел, строгий и суровый, но справедливый владыка, не знавший жалости к обидчикам. И надо же такому случиться, что конь после долгой скачки выбежал прямо на дальний, необжитый берег озера Крионэ, где в тот момент купалась юная и прекрасная Инерика, жена князя Нортахела. Девушка, конечно, испугалась, когда из кустов на берег выметнулся взмыленный конь, несущий на себе крепко вцепившегося в луку седла израненного человека, но не закричала, не позвала на помощь – то ли не так сильно испугалась, то ли решила, что криком лишь привлечет к себе внимание. Но конь встряхнулся, онемевшие пальцы воина разжались, и он ничком рухнул в траву. Человек, без сознания лежавший перед Инерикой, не выглядел ни страшным, ни опасным, и сердце юной красавицы дрогнуло. Она решила помочь раненому, тем более, что неподалеку жил ее хороший друг и названный брат Илленмиль. Княгиня позвала его на помощь, и вдвоем они перенесли воина в дом Илленмиля. Около месяца Инерика ухаживала за раненым, а Илленмиль помогал ей во всем. Вскоре воин начал вставать, эльфа провожала его на берег озера Крионэ, и они вместе любовались закатом или рассветом, а то и звездным небом. Неудивительно, что воин вскоре полюбил свою прекрасную спасительницу. И, как ни странно – а может, естественно? – она ответила на его чувства. Они были вместе две недели. Потом вернулся Нортахел, и Инерика была вынуждена проводить дни и ночи в обществе мужа. Воин мучился от разлуки и целыми днями упражнялся с мечом, не имея возможности найти себе иное занятие. Прошел месяц, светлый князь вновь уехал, на сей раз подарив влюбленным целых три недели. Так и шло. Месяц-полтора Инерика проводила с мужем, недели две-три – с возлюбленным. И, казалось, даже небо не могло помешать их счастью. Пока не выяснилось, что Инерика понесла ребенка. Подсчитав, она решила, что отцом является законный супруг. И чуть раньше положенного срока родила… полуэльфа. Возлюбленная Илленмиля, Лианэй, посвященная в секрет княгини, одной из первых узнала о случившемся. Она смогла передать воину страшную весть и просьбу Инерики – беги! И он бежал. Разгневанный Нортахел жестоко убил жену, но поднять руку на ни в чем не повинного ребенка не решился, боясь прогневать Мерцающую Звезду, покровительницу эльфийского народа Дианари Лиаласу. Маленького полуэльфа Илленмиль должен был отнести подальше в лес и там оставить. Но в память о названной сестре Илленмиль поступил иначе. Он спрятал мальчика у себя, а когда Нортахел в очередной раз уехал по делам – это случилось спустя две недели – Лианэй взяла ребенка и умчалась с ним в степи, к оркам. Прокравшись под покровом ночи в их стойбище, эльфа оставила малыша возле одного из шатров. В лагере орков до утра с ним ничего случиться не могло, а на рассвете на маленького полуэльфа неминуемо обратили бы внимание часовые. Расчет Илленмиля и Лианэй был прост – если мальчик здоров и жизнеспособен, зеленокожие его воспитают. Если же он слаб и болезнен – даже Дианари ему не поможет. А надо тебе сказать, что не было случая, чтобы орки убили или бросили сильного, здорового ребенка, даже если он подкидыш, и то, какая кровь течет в его жилах, их волнует меньше всего. Скажу еще только, что расчет эльфов оказался верен. Мальчик рос, учился владеть оружием, а в восемь лет убил мантикору, злобное и чертовски опасное чудовище. За это он получил прозвище – даром, что ни на одно из ранее данных имен не отзывался – и цветную татуировку на левую щеку. Татуировку, изображавшую мантикору, припавшую на передние лапы и воинственно поднявшую хвост, увенчанный жалом. Когда мальчику исполнилось двенадцать лет, орки встретили странствующего мастера клинка по имени Растэн Чертополох, то есть, меня. Я на некоторое время задержался в гостях у вождя, так как давно его знал. Познакомившись же с Мантикорой и узнав его историю, решил взять его в ученики. Разумеется, я предложил ему выбор. Он согласился. На следующий день орки ушли в одну сторону, а я и мой ученик – в другую. Обучение я начал с того, что дал полуэльфу имя. С тех пор прошло десять лет. Предупреждая твой вопрос, Талеанис Мантикора, скажу одно – я ничего не знаю о судьбе твоего отца. Он покрыл свое имя позором, уступив последней просьбе любимой и сбежав. Даже мне неизвестно, что с ним сталось. Растэн умолк. Пронзительно-серые глаза смотрели на смертельно бледного полуэльфа. Талеанис вцепился в рукоять меча, плотно сплетя на ней пальцы, глаза его невидяще смотрели перед собой. Заостренные кончики ушей едва заметно подрагивали. Он медленно отвел левую руку от рукояти, коснулся кончиками пальцев татуировки на щеке. - Теперь ты знаешь историю своего рождения. Возьми это, - Растэн протянул Талеанису медальон в форме листка. – Все, что осталось от твоей матери. Все так же медленно Мантикора протянул руку, серебряный листок лег в ладонь. Нащупав пальцами замочек, полуэльф раскрыл медальон. Справа в причудливом узоре переплетались четыре древних эльфийских руны. Слева – длинный меч, обвитый странным растением с колючими цветками. Закрыв медальон, Талеанис медленно застегнул цепочку на шее. Сознание вскользь отметило, что листок не похож ни на одно знакомое ему растение. Позже, приглядевшись, полуэльф понял, что это вовсе не листок, а такой же колючий цветок, как те, что обвивали рукоять и лезвие меча в медальоне. - Сейчас я уйду. Не знаю, увидимся ли мы еще. Я рад, что встретил тебя, рад, что учил. Может, то, что я тебе сейчас скажу, покажется странным, но уж потрудись запомнить. Перед тобой теперь открываются все дороги этого мира. Меня рядом не будет. С этого момента только ты принимаешь решения, и только ты несешь ответственность за последствия. Прежде, чем выбирать – еще не дорогу, пока только направление – подумай. Взвесь все, от этого зависит твоя судьба. Добро или Зло? Свет или Тьма? Прощение или месть? Спасение или гибель? Белое или черное? Помни – если ты выберешь один раз белое, тебе ничто не помешает в следующий раз выбрать черное. Помни – абсолюта, крайности, не бывает. А главное – никогда не поступай вразрез со своей совестью. Упаси тебя Дианари, Творец и Создатель вместе взятые, совершить поступок, за который ты сам себя будешь презирать. Я могу сказать еще многое, но не в моих привычках повторять уроки. Я научил тебя всему, чему мог. Сказал все, что хотел, хотя словами говорил редко. Мой голос в движении меча, в случайном жесте, в неуловимом взгляде. Прежде, чем я уйду, я попрошу тебя выполнить одно необычное задание. Ты должен передать этот меч тому, кого сочтешь достойным, - Растэн снял со спины длинный меч, которым никогда не пользовался. Очень простой меч, без изысков. Прямая, чуть расширяющаяся к концам гарда, удобная рукоять, клинок темной стали. Простые деревянные ножны, обтянутые кожей. И три крупных черных опала – в крестовине, вместо яблока и на наружной стороне заплечных ножен. Странно украшенный простой меч. Чертополох положил клинок на камень, на котором прежде сидел. – Солнце село, так что… прощай, мой ученик. Или до встречи… Скорее, все-таки прощай. Вокруг мастера клинка вспыхнул синий огонь. Мгновение – и Талеанис остался на поляне один. Он вскочил, растерянно озираясь. Меч лежал на камне, трава там, где только что стоял Растэн, примята. Усилием воли Мантикора заставил себя успокоиться. Пристегнул странный меч за спину – рукоять под левую ладонь, все равно сражался полуэльф, держа свой полуторник в правой. Подойдя к привязанному поодаль коню, Мантикора положил ладонь на луку седла и на мгновение задумался. Затем свирепо улыбнулся и легким движение взлетел на спину лошади. Перегнулся вперед, отвязал коня. Спустя десять минут полуэльф мчался на запад, в сторону эльфийских княжеств. Даже по человеческим меркам внешность Нортахела была отталкивающей – все его лицо покрывали жуткие шрамы, одного уха не хватало, как и лоскута срезанной до кости кожи на скуле, когда-то сломанный нос так и остался слегка свернутым на одну сторону, а правая бровь была словно бы вмята в череп. Мантикора не преминул это заметить, следя за врагом из кроны дерева. Он выслеживал эльфийского князя неделю, выжидая, когда тот останется один. Талеанис не был склонен недооценивать противника, он прекрасно понимал, что Нортахел был грозным воином, неспроста вот уже три с половиной сотни лет он стоял во главе Крионэйского княжества. Сегодня, наконец, случилось то, чего так ждал полуэльф. Князь отправился в лес один. Он шел, не таясь, прямой и высокий, а Мантикора неслышной тенью следовал за ним. Через час Нортахел вышел на поляну. Зеленую лужайку пересекал звенящий ручей, на берегу которого рос удивительной красоты куст белых лилий. Князь подошел к цветам, присел рядом на корточки, легко коснулся пальцами нежных лепестков. Талеаниса осенило – это же эльфийская могила! Лесной народ не использует каменные надгробия, они сажают на могилах цветы, любимые покойными при жизни. Эти цветы никогда не вянут, их не сечет град, не ломает ветер, а безжалостный ко всему растущему и цветущему мороз останавливается на почтительном расстоянии от такого цветка. Мантикора неожиданно ясно представил себе свою могилу. Вокруг, насколько простирается взгляд – белый снег, а над захоронением большой куст колючих цветов, изображенных в медальоне. « - Заткнись!» - грубо оборвал он самого себя. «Ты – бастард, ублюдок, получеловек, и тебе никто на могилу такие цветы сажать не будет!». Выпрямившись, Мантикора открыто вышел на поляну. Нортахел быстро вскочил на ноги и обернулся, молниеносно опуская тонкую кисть на рукоять меча. При виде Талеаниса взгляд князя стал настороженным. Полуэльф мрачно улыбнулся. Он понял, чья это могила. - Кто ты такой и что здесь делаешь? – надменно спросил Нортахел на эльфийском. Мантикора вдруг понял, что не рискнет говорить в присутствии эльфа на его родном языке. Даже Растэн находил его эльфийское произношение, как минимум, забавным, а Мантикора более всего на свете боялся пауков и насмешек, находя между ними много общего. - У меня не меньше прав находиться здесь, чем у тебя, эльф! – ответил Талеанис – почему-то не на всеобщем, а на орочьем. - Получеловек и выкормыш зеленокожих смеет так разговаривать со светлым князем? – слова содержали в себе усмешку, но голос оставался спокойным. И, конечно же, князь и не подумал перейти на другой язык, продолжая говорить певучими родными фразами. – И каково же твое право, ублюдок? Это не было попыткой оскорбить. Это злое слово – «ублюдок», как и «получеловек», всего лишь выражало отношение лесного народа к тем, в чьих жилах текла смешанная с эльфийской кровь. Мантикора побелел. Он с трудом подавил желание сию же секунду броситься на обидчика и разорвать его голыми руками, даже не обращая внимания на то, что князь каким-то образом определил, что полуэльфа воспитывали орки. Ведь само по себе использование их языка могло свидетельствовать о чем угодно, вплоть до такой незатейливой попытки оскорбить эльфа, как заговорить с ним на «примитивном» наречии «примитивной» расы. - Здесь лежит твоя жена, убитая тобой. И моя мать, убитая тобой. Чем мое право хуже твоего? – Талеанис впился взглядом в противника. И с наслаждением отметил, как расширились от удивления миндалевидные глаза Нортахела, как кровь отхлынула от его лица. - Сама Дианари послала мне тебя, - прошипел эльф. – Ублюдок! А вот это уже было прямым оскорблением. Таков уж этот певучий язык с повторяющимися гласными – все зависит лишь от интонации. Меч мелькнул в руках Мантикоры. - Вот это зрелище – ублюдок с ублюдком ! – хрипло рассмеялся Нортахел. Глаза его полыхнули ненавистью. Ну почему, почему не было сейчас с полуэльфом мудрого Растэна? Почему некому было напомнить Талеанису, что иногда, прежде чем бросаться в бой, следует подумать? Почему никто не обратил внимания незадачливого мстителя на эту необъяснимую, неестественную вспышку ярости, эту беспричинную, лютую, нелогичную ненависть? И, наконец, почему хотя бы сам Мантикора не заметил блеснувшей на миг в глазах врага радости?

Глава IV – Долина Дан-ри

Лучи рассветного солнца заливали вишневый сад, расположенный в небольшой горной долине, окруженной неприступными скалами. Тяжелые спелые ягоды с трудом удерживались на тонких черенках, иногда налетающий ветерок легко встряхивал тонкие ветви, и одна-другая вишенка срывались с дерева и падали в сочно-зеленую траву. Сад был обнесен невысоким, фута в два, символическим забором, как и прочие сады – яблоневый, сливовый, персиковый, абрикосовый и грушевый. Между группами плодовых деревьев разливали по долине неземное благоухание цветочные сады. Каких только растений здесь не было! Фигурно высаженные скромные незабудки, пряные кусты пахучих лилий, горделивые розы на длинных стеблях и усыпанные цветками розовые кусты, огромные гладиолусы, роскошные пионы, редчайшие черные ирисы… И хотя мало кто видел сады Дан-ри, они были знамениты на весь Париас, являясь с некоторых пор главной достопримечательностью укрытого в долине небольшого монастыря Танаа. Раньше такой достопримечательностью был сад камней, выстроенный три тысячи лет назад первым настоятелем монастыря, уроженцем Номикана. Сад этот состоял из двадцати четырех камней, расположенных таким образом, что увидеть одновременно все их было невозможно. Каждый камень настоятель своими руками принес от горного хребта, расположенного в трех лигах к северу. Вопреки традициям, он разбил свой сад не на гравии, а на траве, и сказал: «Пока не поглотит земля камни, не покинет дух мой долины, когда же не станет меня вовсе, то берегитесь, ибо бежать будет поздно». И если первая часть этого странного пророчества была понятна, то трактовок второй существовало множество, и сходились они лишь в одном – ничего хорошего великий Учитель не предвещал, и вопрос лишь в том, насколько глобально грядущее несчастье. Затронет оно лишь монастырь, или же конец настанет всему миру? Время шло, камни уходили все глубже, и около пятидесяти лет назад последний скрылся под землей. Следующий год монахи прожили в напряженном ожидании, но ничего так и не произошло. Для верности выждали еще год, после чего плюнули, помянули недобрым словом вредного предсказателя, запугавшего потомков, и продолжили жить, как жили – возделывали сады, бродили по миру, никогда и ни во что не вмешиваясь, возвращались – порой не одни. Второй, а нынче – первой, достопримечательностью долины был сам монастырь. Стены строгого и изящного одноэтажного здания из белоснежного песчаника покрывала затейливая резьба, повествующая об истории этого мира – точнее, о тех ее вехах, что считали важными и значимыми монахи. Вокруг монастыря полукругом располагались жилые строения, чуть дальше – амбары и сараи, где хранились овощи, зерно, травы, немногочисленные инструменты, ткани и многое другое: всем, необходимым для жизни, обитатели долины обеспечивали себя сами. За складами землю разделяли длинные и узкие грядки, где выращивалась большая часть потребляемой в монастыре пищи, а чуть дальше – невообразимое на первый взгляд нагромождение деревянных банок, канатов, камней, сетей и чего-то еще, чему на первый взгляд сложно было подобрать название. Это был монастырский тренировочный комплекс. Сразу за монастырем, с восточной его стороны, находилась просторная площадка, огороженная по краю округлыми булыжниками и поросшая мягкой невысокой травой. Здесь дважды в сутки, на рассвете и на закате, собирались для общей медитации все монахи, присутствующие в данный момент в монастыре. Это было древнее правило, и нарушать его позволялось крайне редко – исключение могли сделать либо для Танаа, проходящего долгую личную медитацию, либо в каком-то совершенно особенном случае. Сегодня, на рассвете первого дня лимея , в общем кругу не хватало двоих: старика Тайлаха и его ученицы, которая должна была до полудня отправиться в свое первое путешествие во внешний мир. Обычно послушники впервые покидали стены монастыря не раньше двадцати, а то и тридцати лет, но в этот раз старейшины решили пойти навстречу настойчивым просьбам юной послушницы, несмотря на то, что ее наставник не одобрял торопливость девушки. Тайлах сидел в традиционной медитативной позе, выпрямив спину и положив вывернутые ступни ног на бедра. Арна предпочла более вольное положение – скрестив ноги, она прислонилась к стволу вишни возле склоненной почти до земли под тяжестью ягод ветки. Светло-зеленая рубашка без рукавов оттеняла белое золото ее волос, гладкими и блестящими прядями спадающих на плечи, тонкая ткань широких, собранных у щиколоток штанов обрисовывала длинные тренированные ноги, а широкий пояс с крючками и кольцами, так удобный в дороге, подчеркивал стройную талию. Рядом на траве лежала фляга, тощий заплечный мешок, свернутый валиком плащ, лютня в плетеном чехле и боевой посох. Тонкое белоснежное древко охватывали узкие стальные кольца, низ был окован для большей прочности, а венчал посох серебряный набалдашник с прозрачно-белым камнем. Голову девушки охватывала мягкая полотняная повязка – в пять лет Арна лишилась возможности видеть. Вероятно, уже тогда судьба строила на нее свои планы – не даром же на пепелище разоренной деревни именно незрячий от рождения Тайлах нашел израненную, потерявшую близких и ослепшую малышку. Нашел и привел с собой в монастырь. Они пришли сюда за несколько минут до рассвета. Сейчас солнечный диск уже наполовину поднялся над невысокими восточными горами, но до сих пор не было произнесено ни одного слова. Слишком многое наговорили друг другу ученица и наставник вчера, слишком недоволен был решением девушки старый монах, но слишком хорошо знал ее, и понимал, что отговаривать бесполезно. - Я не стану тебя переубеждать, - произнес наконец Тайлах. – Но я хочу спросить: действительно ли ты хорошо понимаешь, что задумала? Тебе всего пятнадцать, ты не знаешь внешнего мира, ты не прошла еще и половины обучения. Послушники не покидают монастырь до третьей ступени посвящения, и тебе до нее еще три года, как минимум. - Прости меня, учитель, - тихо, но непреклонно сказала Арна. – Прости. Я все понимаю, я знаю, как рискую, я осознаю, что шансов мало, но я должна. Должна, и все тут. Я не могу оставаться в монастыре, мне нужно как можно скорее отправиться в путь. Если я пойду сейчас, то еще могу успеть, но ждать годы… нет, это невозможно. - Расскажи мне еще раз, что с тобой происходит, - попросил монах. Его глаза скрывала повязка, но сила танаа позволяла ему видеть лучше, чем могут зрячие. И сейчас, глядя внутренним своим зрением на изможденное лицо ученицы, явно не спавшей как этой, так и прошлой ночью, он видел преисполняющую ее решимость. Что ж, если это ее выбор – она имеет право. А он, в свою очередь, сделает все, чтобы его девочка смогла выполнить предначертанное ей и остаться в живых. Тайлах давно, очень давно знал, кого послала ему судьба в ученицы, и прекрасно понимал, что ничего не сможет изменить – надеялся только, что чуть больше ей отведено мирной жизни, что чуть дольше сможет эта чистая душа пробыть в тиши и покое долины Дан-ри, постигая мир и себя. Увы – это случилось сейчас. И теперь старому монаху предстояло рассказать ребенку, едва начавшему жить, какое предназначение ждет ее во внешнем мире. Этого было не избежать, но Тайлах малодушно отсрочивал момент. - Это началось два года назад, - послушно начала Арна. – Я проснулась среди ночи от настойчивого желания что-то исправить. Не то ощущение, которое бывает от собственной ошибки, а что-то гораздо более глобальное. Я ощущала мир как единое целое, хотя и не до конца осознавала это. Мир был живой, он словно бы лежал в моих ладонях, он был теплый и мягкий на ощупь, как большой клубок шерсти. Вот только в некоторых точках в этот клубок словно бы воткнули булавки. У некоторых булавок были головки холоднее льда, а у некоторых – обжигали, как угли костра. И я чувствовала непреодолимое желание их вытащить, только не могла почему-то пошевелить и пальцем. Я не знаю, сколько времени тогда прошло – мне казалось, вечность. Когда я очнулась, было уже утро, небо светлело. И я совершенно забыла о том, что было ночью. Через пару месяцев это повторилось, и я опять ничего не помнила наутро. Так было еще восемь раз. А в ту ночь, когда мне исполнилось четырнадцать, я долго не могла заснуть, вышла на улицу подышать, и внезапно вспомнила все. Я стояла в саду, недалеко отсюда, и никак не могла придти в себя – мои руки были свободны, но я все равно ощущала в них шерстяной клубок мира, утыканный булавками, ледяными и обжигающими, и ничего не могла сделать. Утром я хотела рассказать тебе, учитель, но… почему-то не смогла. Мне будто сдавило горло, а потом я обнаружила, что что-то говорю, но совершенно не то, что хотела. Меня это напугало, но больше подобное не повторялось, и я почти что даже забыла… Но месяц назад все снова началось. Каждую ночь. Я долго не решалась попытаться тебе рассказать – боялась, что опять не смогу заговорить. А позавчера вдруг осознала, что мне пора уходить. Я не знаю и не понимаю, что все это значит, но мне действительно нужно идти, меня ждут. Повисла пауза. Арна не знала, что еще можно сказать, а Тайлах собирался с силами. Столь яркие и недвусмысленные знаки проигнорировать не представлялось возможным, и теперь с пугающей отчетливостью стало ясно: задерживать юную танаа в монастыре бессмысленно. На уговоры она не поддастся, а если попробовать запереть – сбежит. - Жаль, что ты не смогла рассказать мне раньше – так было бы проще для всех, - тяжело вздохнул старик. – Но раз уж судьба так распорядилась – то так тому и быть. Я расскажу тебе все, что знаю о твоем… даре и твоем предназначении. Но будь готова к тому, что жизнь твоя после этого изменится до неузнаваемости. Ни ты, ни мир вокруг тебя – ничто никогда не станет прежним. - Я понимаю это, учитель, - ровно произнесла Арна. И Тайлах вдруг ощутил – и правда, понимает. Не на словах, а разумом и сердцем. - Что ж… пусть будет так. Скажи, ты помнишь историю нашего ордена? Откуда вообще взялись танаа в этом мире? - Это случилось больше трех тысяч лет назад, точную дату история не сохранила – считается, что эта дата записана в Книге, но те, кто смог прочесть этот раздел, молчат, а те, кто не смог – и не знает. Орден был основан пятью людьми, пришедшими извне. Для чего – как будто бы неизвестно, считается, что каждый должен осознать это для себя сам. Я спрашивала старейшин, но они только улыбаются и говорят, что я узнаю, когда дорасту, а настоятель и вовсе не пожелал со мной об этом говорить. Я пробовала читать книгу, но смогла прочесть только четыре страницы, не в начале, и там совсем о другом речь… - Арна слегка нахмурилась, неудача в познании древнейшей реликвии ордена явно огорчала ее. Тайлах улыбнулся. - Четыре страницы… Девочка моя, тебе пятнадцать, и ты прочла четыре страницы. Мне девяносто шесть, и я сумел прочесть лишь две. Тебе не на что жаловаться, поверь мне. Что же касается истории ордена, то я расскажу тебе то, что знаю. Это было чуть больше трех тысяч лет назад… Наш мир стоял на пороге гибели. Все началось с того, что группа невероятно сильных магов Темной империи во главе со своим императором начали истреблять адептов Света, Равновесия, Хаоса… Казалось, что еще немного – и все будет кончено, темные окончательно захватят власть. Однако совершенно неизвестно откуда появилась некая сила, выступившая против Тьмы. За каких-то несколько лет темные сдали позиции, в мире вновь воцарилось шаткое равновесие, но очень ненадолго – обозленные потерями и окрыленные победой светлые, немного оправившись, объединились и начали войну против и без того измотанной Темной империи. И вскоре ситуация поменялась на строго противоположную: уже светлые держали верх, а темные, равновесники и хаоситы задыхались под их властью, балансируя на грани уничтожения. И вновь вмешалась посторонняя сила, и к власти пришли хаоситы. К счастью, против них объединились все. Десять лет мир терзала война первостихий. И, наконец, к власти пришли адепты Равновесия. Наш мир оказался на грани стазиса. Тогда пришлось вмешаться самому Творцу – он создал вокруг нас барьер, и даже самые близкие к нам миры, с которыми до того мы поддерживали контакт, торговали, обменивались знаниями и опытом, даже эти миры стали частью Внешних сфер. Ты понимаешь, почему это произошло? - Потому что ни Свет, ни Тьма, ни Равновесие, ни Хаос не должны побеждать, - отчеканила Арна. Она была рада, что удастся удивить Учителя. – Один Свет сожжет все вокруг, одна Тьма погубит, Хаос разрушит, а Равновесие приведет в стазис. Только действуя вместе, первостихии Мироздания способны творить, - улыбаясь, закончила она. - Все верно. После победы равновесников, после того, как наш мир закрыли, начались тяжелые времена. К счастью, магистрам Равновесия хватило ума понять, к чему приведет их дальнейшее главенство, и они… словно бы исчезли. Как, к сожалению, и хаоситы, которые как раз были необходимы несчастному миру, задыхающемуся в болоте стагнации. Именно тогда пришли Пятеро. Никто не знает, откуда они взялись и кем они были. Известно только, что они обладали великой властью и что никогда не использовали свою силу во зло. Около сорока лет потребовались им, чтобы навести здесь хоть какое-то подобие порядка в обычном смысле этого слова. Тогда они непостижимым образом покинули наш мир, оставив своим последователям некоторые знания и заветы. Один из этих последователей и основал орден танаа. - А другие последователи? - О них мы не знаем. Возможно, они уплыли за океан в поисках второго материка, возможно, сами основали какие-то общины или ордена, но те не смогли сохранить себя до сегодняшних дней, а возможно, и вовсе сгинули где-то – подаренные им способности давали многое, но не делали ни бессмертными, ни неуязвимыми. - А они могли передавать эти способности своим собственным последователям? Тайлах замялся. Они подошли вплотную к очень сложной теме. Рано или поздно, каждый танаа задавал себе один определенный вопрос, но случалось так, что некоторые не могли принять ответ. Такие ненадолго задерживались на этом свете – приняв свой путь, они уходили во внешний мир, где очень скоро погибали, не в силах осознать неизбежность ограничений, которые накладывает на каждого сила, которой он обладает. - Не полностью. Но в основном – да. - Танаа сумели сохранить их? - Не полностью, - повторил Тайлах. И, чувствуя на себе незрячий, но очень внимательный и требовательный взгляд ученицы, договорил: - Большую часть – да. Танаа получают эти способности, проходя пятую ступень посвящения. - Это ведь немалая сила, не так ли? – задумчиво проговорила Арна. – И мало кто может что-либо ей противопоставить? На этот раз танаа медлил дольше. Нет, ответ на заданный ему вопрос был прост и короток, но нужно было время подготовиться к ответам на те вопросы, что немедленно будут заданы, едва он ответит на этот. - Да. Девушка долго молчала, прежде чем заговорить. А когда заговорила, каждое ее слово падало, как камень. - Если это так, если танаа обладают такой силой, которой практически нечего противопоставить – почему они не используют ее? Почему допускают, чтобы творился весь тот ужас, который ежедневно происходит за пределами нашей долины? Почему они не остановят убийства, грабежи, насилие, пожары? Почему? – последнее слово она почти выкрикнула. На этот раз Тайлах ответил без промедления. Голос его звучал спокойно и уверенно, хотя сам он не испытывал ни того, ни другого. - Скажи мне, ученица: кто несет зло? Впрочем, нет, я отвечу сам. Люди. Зло несут люди. Ты предлагаешь убивать их? Силы танаа позволяют это. - Но ведь не все люди несут зло… - Не все. Но как ты собираешься отличить одних от других? - По поступкам. - А если человека подставили? Или у него были свои причины совершить поступок, который ты окрестишь злом? Убийство ведь зло, не так ли? А если убийца покарал того, кто вырезал его семью? Или убил, защищая ребенка? Насилие – зло? Зло. Война – насилие? Насилие. Война – зло? Безусловно. Но что делать тем, на кого напали? Либо умирать, либо, защищаясь, убивать. Или вот еще более неоднозначный пример: человек убил другого человека, просто ради денег. Следует ли его убить? Да? А если он убил для того, чтобы его маленькие дети не умерли с голоду? Все не так просто, как может показаться, особенно тому, кто еще не видел этого мира. - А для чего тогда мы? – резко спросила Арна. Ее лицо потемнело, старик чувствовал это, хоть и не видел. – Просто для того, чтобы существовать в собственноручно созданном раю? Отсиживаться в долине, умыв руки, и оправдывать свое бездействие возможностью ошибки? - Философия танаа – невмешательство, - спокойно проговорил Тайлах. – Каждый, прошедший посвящение, после того покидает Дан-ри и несколько лет скитается по миру в поисках подходящих нам по моральным качествам людей, которые… - А те пятеро, один из которых основал наш орден, они тоже рассуждали и вели себя так же? – Арна даже не заметила, что впервые в жизни перебила наставника. - Да. Они понимали, к чему приведет насильственное облагодетельствование. - Тогда как же их занесло в наш мир? Почему они его спасли? - Это были люди из нашего мира. Они не хотели видеть, как их родина гибнет, раздираемая войнами первостихий, и обладали достаточной силой, чтобы не допустить катастрофы. - Но мы тоже родились в этом мире, и старейшины тоже имеют силу! Почему тогда… - Да потому, что не так много знаний, оставленных нам, удалось сохранить. Да, у старейшин есть сила, но ее мало. Стоит танаа заявить о себе и начать бороться с тем, что ты окрестила злом, как мы прекратим свое существование. Посвященным танаа хватит двух-трех ошибок, в результате которых погибнут ни в чем не виновные люди, и сила оставит их. Или, что вероятнее, сожжет изнутри. Если бы вместе с посвящением все танаа получали Дар, тогда это было бы возможно, а так… - Какой Дар? – тут же подобралась Арна. Она чувствовала, что Учитель неспроста повел разговор в такой плоскости и рассказал ей так много. - Дар тех пятерых. Умение читать чужие души, иначе именуемое эмпатией. - А что он дает, этот Дар? - Это так просто не объяснить. Все старейшины обладают им, но очень и очень слабо. Многие посвященные тоже со временем развивают в себе эмпатию, но это все даже близко не сравнимо с тем, что мог Основатель, и с тем, что получают те немногие… - Тайлах на несколько секунд умолк, собираясь с силами и формулируя. Девушка терпеливо ждала, на сей раз не осмеливаясь перебивать. – Бывает так, что среди послушников танаа появляется кто-то, имеющий определенный… не знаю, как вернее сказать, дар или проклятие… Он обретает эмпатию на третьей ступени посвящения, когда снимаются прежние ограничения, и становится искоренителем. Он видит печать, которую мироздание накладывает на душу всякого разумного. Печать, по которой умеющий видеть может определить, несет ли разумный зло в такой степени, когда его действия начинают провоцировать инферно. И таких разумных искоренитель уничтожает. Такой дар – или все же проклятие? – дается редко, очень редко. Те немногие искоренители, что ходили по этой земле, вышли из стен нашего монастыря. Только посвящение танаа дает раскрыть в себе эту способность – видеть глубже и дальше, чем способен кто-либо в этом мире. - Я – искоренитель? – прямо спросила Арна. - Да, девочка моя. Ты искоренитель. Сильнейший из тех, кого знала наша история. Ты еще не прошла даже третью ступень, но ты уже танаа, тебе уже доступна сила нашего ордена, осталось лишь научиться ею пользоваться. Но если для тебя хоть что-то значат еще мои слова… подумай. Подумай хорошенько. Готова ли ты, сможешь ли ты? Хватит ли тебе сил бродить до самой смерти по миру, обрывая нити чужих жизней? Будет и так, что ты увидишь печать на ауре человека, которого все вокруг считают добряком и любят, но тебе все равно придется его убить. - Но разве у меня есть возможность отказаться? – тихо спросила Арна. – Разве стать искоренителем – худшая судьба, чем похоронить дар Создателя, которым Он наградил меня, который Он дал мне для служения этому миру и Ему? - Я не знаю, - прошептал Тайлах. – Я не знаю, каково это – принять такую ношу. Я не знаю и даже представить не могу, каково это – жить, не имея ничего впереди, кроме долга. Нет, тебе никто не запретит любить, жить, возможно, даже родить ребенка – но ты сама не сможешь позволить себе что-то, что оторвет тебя от выполнения возложенного на тебя долга. И в результате кроме этого долга у тебя не будет ничего. - Учитель, а разве мне что-нибудь еще нужно? Арна покидала долину Дан-ри спустя час от восхода солнца. Фляжка на поясе, кошель с небольшой суммой денег за пазухой, дорожный мешок с притороченной к нему лютней за спиной и белый посох в руке. Незрячие глаза Тайлаха были устремлены на север, куда она ушла. Он никогда и никому не сказал бы этого, но сердце старика переполняла гордость – и страх. Он восхищался ученицей и до стискивающего сердце и виски стальным захватом ужаса боялся за нее. И упрекал себя за то, что не сумел оградить, не смог защитить, хотя и понимал, что ничего не мог сделать. Творец решил все за него. Но почему, почему именно она? - Какая чистая и светлая душа, - прозвучал рядом знакомый голос. – Сейчас немного таких встретишь. Не ветке дерева, свесив хвост и сложив за спиной крылья, сидел дракон… вернее, дракончик. Маленький, не более трех футов в длину, но не менее величественный, чем сгинувшие полтора тысячелетия назад его гигантские сородичи. - Да. Чистая, светлая, и смелая. - Но дурная… - проворчал дракончик. – Ей бы поучиться еще лет пять. - Что поделаешь, иногда она упряма, как некоторые драконы, - беззлобно усмехнулся Тайлах. – Раанист, ты умеешь видеть грядущее. Что ее ждет? - Ничего хорошего, - солнце играло на броне дракона, зеркальные серебристые пластинки переливались всеми цветами радуги. – Все, что ее ждет, начинается со слов «великий» или «жуткий». Великие деяния, жуткая ошибка, великая любовь, жуткая гибель. - Гибель… - горло танаа словно сдавило стальной перчаткой. – Значит, она все-таки умрет? - Все мы когда-нибудь умрем, даже я. Арна – погибнет. Улавливаешь разницу? - Жаль, что я не могу пойти с ней, - Тайлах словно не заметил реплики дракона. Раанист знал, что вечером, закрывшись в своей келье, старик даст волю чувствам – но не сейчас. - Если бы я не лишился способности принимать другую форму, я сам пошел бы с ней. Я смотрел вперед – через несколько лет здесь будет твориться такое, что к нам вполне может наведаться Серый Вестник, - Раанист вздрогнул, чешуйки на спине слегка вздыбились. – От твоей ученицы будет многое зависеть. Если она, конечно, доживет до этих времен. - Мне не нравятся твои слова про ошибку, - Тайлах нахмурился и почти до крови прикусил губу, пытаясь удержать в узде эмоции. - А мне вообще не нравится то, что я вижу, - зло бросил дракон, расправляя крылья. Провожу-ка я ее. В воздух взвилась молния, радужная и стремительная. Старик-танаа несколько минут стоял лицом в ту сторону, где скрылся Раанист, а до него – Арна. А потом не сел – упал на траву, не в силах уже сдерживать рыдания. Осторожно ощупывая посохом дорогу перед собой, Арна медленно двигалась по узкому карнизу, нависшему над пропастью. Любой неверный шаг означал смерть. От края карниза до земли – добрых шестьсот футов, а внизу острые камни. Однако девушка шла уверенно, посох в левой руке помогал не оступиться, пальцы правой придерживались за скалу, к которой Арна прижималась спиной. Карниз был узким – едва ли десять дюймов шириной, но миниатюрная танаа ступала по нему с кошачьей ловкостью. Раанист парил футах в трехстах от нее, боясь неожиданным появлением напугать девушку, что могло быть для нее смертельно опасным. Сейчас, находясь на некотором расстоянии от Арны, он мог спокойно любоваться ею. Длинные волосы цвета белого золота ниспадали чуть ниже плеч красивыми волнами, мягкие, чуть неправильные черты лица, обычно освещенные доброй улыбкой, были слегка искажены гримасой сосредоточенности, сдвинутые от напряжения светлые брови ярко выделялись на фоне бронзовой загорелой кожи. Лента повязки скрывала глаза – Раанист знал, что они удивительно глубокого синего цвета, но, к сожалению, ничего не видят. Впрочем, внутреннее зрение Арны с лихвой компенсировало отсутствие зрения физического. Дракон тяжело вздохнул, представив, сколь тяжкая ноша легла на хрупкие плечи этой слепой красивой девушки, почти девочки. Даже по людским меркам пятнадцать лет – это мало, чего уж говорить о драконьих… Карниз закончился. Арна с облегчением вздохнула. Даже с ее выучкой и обостренным внутренним зрением было непросто его преодолеть. За спиной раздалось знакомое шелестение крыльев, разрезающих горный воздух. - Ты забыла со мной попрощаться, маленькая. - Прости, просто не знала, где тебя искать, - танаа радостно улыбнулась, приветствуя друга. - Я сам тебя нашел, - привычно проворчал дракон, опускаясь на камень и складывая расцвеченные солнечными лучами крылья. – Присядь, я хочу с тобой поговорить. - Если собираешься отговаривать, предупреждаю сразу – бесполезно, - сказала Арна, усаживаясь рядом с драконом. Ее пальцы ласково пробежали по чешуйкам на спине Рааниста. - Знаю, что бесполезно. Потому даже пытаться не буду. Но, надеюсь, от пары советов и наставлений старого дракона ты не откажешься. - Я хоть когда-нибудь от советов отказывалась? – рассмеявшись, девушка сбросила с плеч мешок. – Только обещай не скатываться на банальности вроде «береги себя». - Ну, только если на прощание. Тайлах рассказал тебе о Даре? - Да. - Поскольку сам он не является искоренителем, знает твой учитель о Даре мало. По идее, твоим наставником должен был стать кое-кто другой, но когда Тайлах тебя привел, никто не распознал твоего дара, а поскольку оба вы незрячи – даже вопроса не встало, кто будет твоим учителем. Однако теперь ты отправляешься во внешний мир, ты начинаешь осознавать себя, и я должен подготовить тебя, насколько могу. Слушай меня внимательно и не перебивай. Дар искоренителя будет просыпаться постепенно. Поначалу ты станешь просто чувствовать отношение разумных к себе. Сможешь безошибочно распознать ложь, тебя почти невозможно будет обмануть, к тебе будут ластиться животные и ты без труда сможешь укротить даже льен-го . Через некоторое время способность чувствовать чужие чувства усилится, а с животными ты сможешь даже разговаривать на языке эмоций. Потом ты научишься не только улавливать эмоции, но и внушать их. Не пользуйся этой способностью, насколько возможно – слишком легко переступить грань. Помни, ты не имеешь права проводить значимую реморализацию разумного или разумных. Слегка подтолкнуть в нужную сторону еще допустимо, но только при необходимости… словом, постарайся этого не делать. Еще позже ты научишься видеть тринадцатый круг ауры. Полагаю, ты помнишь, что обычно в ауре разумного существа одиннадцать-двенадцать кругов. На самом же деле их пятнадцать. Искоренителю дано видеть тринадцатый. Богам, Хранителям и прочим сущностям их уровня – четырнадцатый. Пятнадцатый видит только Творец, но речь не об этом. Речь о том, что, как ты знаешь, в десятом круге ауры присутствует нечто вроде шкалы, на которой определяется склонность разумного к первостихиям – Свету, Тьме, Равновесию и Хаосу. На тринадцатом же есть примерно то же самое, только вместо первостихий там склонности души: добро, зло и равнодушие. В отличие от первостихийного креста шкала склонностей души напоминает трилистник. И если показатель равнодушия на этой шкале больше крайней границы третьего сегмента – ты обязана уничтожить такого разумного. То же, если в человеке нет добра, то есть, если первый сегмент заполнен менее, чем на треть. Еще, если почувствуешь что-то не то, смотри и десятый круг. Наполнение одновременно Света и зла более чем на два с половиной сегмента по каждому – уничтожить. - Уничтожить… - эхом отозвалась Арна. Благодаря полученной в монастыре выучке она слышала каждое слово Рааниста, запоминала все, что он говорил – но ее сознание отказывалось воспринимать это всерьез. – Уничтожить… ты говоришь, что я должна убивать? - А Тайлах не сказал тебе этого? - Сказал, но… - Но ты не пожелала это воспринять. Да, ты обязана их уничтожать. Можно убивать, но проще делать иначе. Когда увидишь тринадцатый круг ауры, научишься… впрочем, научишься – поймешь, словами это не объяснить. Если грубо, то ты получишь власть просто оборвать нить такого разумного. И помни о градациях в сегментах: если когда-нибудь ты ошибешься, вряд ли ты сумеешь с этим жить. - Раанист, я боюсь, - внезапно призналась танаа. Протянула руку погладить гладкие чешуйки, но пальцы ощутили только пустоту. Теплое дыхание дракончика внезапно согрело шею с другой стороны, длинный язык мягким прикосновением пробежался по щеке. - Это правильно. Лучше ты пропустишь того, кого уничтожить должно, чем покараешь невиновного. Но могу тебя обнадежить – через некоторое время тебе не придется высчитывать градации и вымерять границы сегментов, у тебя появится безошибочное чутье, которое не позволит тебе ошибиться. Главное, продержись до того момента. А позже – не применяй свои способности к тем, кто этого не заслуживает. Предупреждаю, когда твоя эмпатия проснется полностью – удержаться будет очень сложно. Ты не представляешь, какая мерзость и гниль живет иногда в душах разумных… Раанист замолчал – он сказал все, что хотел, пришло время прощаться, вот только прощаться он никогда не умел и не любил. Молчала и Арна – она не хотела уходить, то есть, хотела, но не так, не сейчас, а хотя бы через пару минут, или даже через час, или, возможно, через пару дней… - Я буду иногда проведывать тебя. Не на физическом уровне, конечно, но по возможности – буду. Может, приснюсь как-нибудь. А теперь тебе пора в путь, если ты хочешь успеть преодолеть перевал засветло. - Да, конечно, - согласилась танаа, но не сдвинулась с места. - Ты хочешь еще о чем-то спросить? - Нет… то есть, да. Раанист, почему ты все время говоришь «разумные»? В монастыре все всегда говорят «люди»… Дракон едва не свалился с камня, на котором сидел. - Я надеюсь, ты знаешь о существовании других рас? – осторожно поинтересовался он, мысленно уже призывая проклятия на голову этих людей, так любящих забывать о том, что они не одни под этим небом. - Знаю, конечно! Просто… я же никогда их не видела. В монастыре только люди и ты. И я как-то даже не думала, что мне предстоит с ними столкнуться. - Еще как предстоит! Я смотрел вперед, девочка. Твоим лучшим другом и защитником станет не человек. Соратником – человек лишь на одну половину. И полюбишь ты разумного, который будет лишь выглядеть как существо твоей расы, да и то не всегда, - Раанист поднялся, расправляя крылья. – Если хочешь сегодня преодолеть перевал – пора в путь. Не забывай о том, что я тебе сказал. И… береги себя. В прыжке дракон сорвался с утеса, покувыркался футов шестьдесят в свободном падении и, расправив крылья, устремился в долину Дан-ри. Посидев еще с полминуты, Арна тяжело вздохнула – дальше откладывать уход не имело смысла. Накинув на плечи лямки мешка, она взяла посох и пошла по едва заметной обычным взглядом тропинке, уводящей прочь от долины. Раанист был прав – непроходимый для непосвященных перевал преодолевать лучше днем. Ей, незрячей, было бы все равно, но под камнями таятся твари, с которыми не стоит встречаться при лунном свете. Именно благодаря этим невольным стражам Дан-ри считалась неприступной. За день найти перевал можно было, лишь зная бесчисленные секреты, которые обитатели долины хранили в глубокой тайне, а одна ночь в этих горах стала бы последней для кого угодно. Да и путь Арне предстоял неблизкий. Она последний раз повернулась к долине лицом, прощаясь навсегда с родным домом, и быстро пошла прочь. Ее ждал огромный мир.

Глава V – О крыльях

Глаза открывать очень не хотелось – слишком хорошо Вега знал, что он сейчас увидит и что об увиденном подумает. Но безжалостный свет пасмурного утра настойчиво лез под ресницы, а голова не менее настойчиво болела, недвусмысленно намекая на то, что кружечка холодного пива будет сейчас как нельзя кстати, а вот последняя бутылка… последние пять бутылок, если уж быть честным хотя бы с самим собой, – были определенно лишними. Тихо выругавшись, Вега все же сделал усилие и открыл глаза. Комната вокруг оказалась незнакомой и очень вычурно обставленной, кровать, на которой он лежал, по размерам скорее походила на ристалище. Впрочем, услужливая память тут же подсказала, какие именно поединки здесь вчера проходили и кому досталась честь остаться победителем… ну, в таком бою и такому противнику проиграть не жалко, особенно, когда проигрыш означает всего лишь чуть-чуть другого рода выигрыш. Вега скосил взгляд налево – никого. А вот справа обнаружилась раскинувшаяся в непринужденной позе рыжеволосая красавица с невероятно соблазнительной фигурой и… ладно, об этом лучше не стоит. Кажется, ее звали… Нет, не так… и не так… дьявол, как же ее звали? Впрочем, так ли надо это знать… Стараясь даже не дышать, он сполз с постели, натянул валяющуюся на полу одежду и тихо вышел из комнаты. За дверью обнаружился коридор, широкая лестница, холл и – слава Магнусу – выход. Только оказавшись на улице, Вега понял, куда его занесло вчера неуемное потребление мэхиловского фирменного эля. И эльфийской травяной настойки. И орочьего самогона. И дворфской огненной воды, последние бутылки которой как раз и оказались преступно лишними. За спиной осталась дверь с вывеской, на которой, кроме фривольного рисунка, имелась надпись: «Кошка в Сапожках». Самый популярный бордель столицы, расположенный в одном из «благородных» районов. Изысканные – и не очень – удовольствия на любой вкус. Проверив содержимое кошелька, Вега с облегчением вздохнул – все не так плохо, как могло быть, – и направился в «Пушистую Наковальню». Мэхил встретил его неодобрительным взглядом и желанной кружкой холодного эля. - Доброе утро. - Чего же в нем доброго? – Вега подумал было, что слишком много для дворянина позволяет простому трактирщику, но в данный момент тонкости конспирации волновали его куда меньше, чем содержимое объемистой глиняной кружки, увенчанной белой пенной шапкой. – Разве что это пиво… Шел второй месяц его пребывания в Мидиграде, началась зима – мягкая и снежная, а шевалье был все так же далек от нахождения своего места под солнцем, как и в первый день месяца леима. На первый взгляд, вариантов было немало – взрослый здоровый мужчина, прекрасно владеющий оружием и имеющий колоссальный боевой опыт, в средневековом мире голодным не остался бы. Вот только не привлекала Вегу, всю жизнь положившего на служение своему народу, карьера наемника или простого низового агента в каком-нибудь занюханном отделе Одиннадцатого департамента, отвечавшего за разведку и контрразведку. Службу в легионе он и вовсе не рассматривал – боец-одиночка высокого уровня в рядах регулярной армии это тот же микроскоп в роли молотка. А де Вайл был бойцом уровня не просто высокого – высочайшего. Еще был Шестой департамент, в чьем ведении находилась городская стража и полицейские управления. С его талантами, Вега сделал бы там карьеру за несколько лет, заняв должность какого-нибудь следователя по особо важным делам, или как здесь это называется. Вот только… не интересно ему было ловить грабителей и убийц. Несложно, но не интересно. Можно было бы, конечно, все же поступить на службу в Одиннадцатый и делать карьеру там, но для этого требовалось много времени и серьезные связи, и если первым он располагал в избытке, то второго был начисто лишен. Несколько дней назад, окончательно одурев от вынужденного безделья и неприкаянности, Вега заперся в комнате в компании нескольких бутылок вина, бумаги и чернил и вычертил схему, вписав в нее все пришедшие в голову варианты. Первое: Гильдия наемников. За пару-тройку лет вполне возможно, особенно отличившись, заработать золотой медальон . Плюсов у варианта было множество, начиная с того, что никого в Гильдии не интересовали ни документы соискателя, ни его прошлое, и заканчивая тем, что Гильдия предоставляла своим членам практически полную свободу действий в рамках не слишком обширного Кодекса. Минус был только один и, в принципе, не особо значительный, но для Веги он перевешивал все плюсы: Веге требовалось служить. Народу, идее, великому человеку – не важно. Вега с первого дня своего существования впитал потребность служить. Он не был лидером и он не был одиночкой, работающим только на себя и для себя. Второе: Шестой департамент. Полиция, карьера, служение – все вроде бы хорошо, вот только, во-первых, не по уровню, а во-вторых… Во-вторых, зря он замахнулся на дворянство при оформлении документов на воротах, очень зря. Неправильно оценил обстановку, не отдал должное достаточно мощному бюрократическому аппарату Империи, не учел все сети, которыми опутал страну Девятый департамент, заведовавший территориями, геральдикой и вопросами дворянства. Лучше бы выдал себя за простолюдина, а благородные черты лица объяснил бы внебрачным происхождением. Ведь при поступлении на службу в полицию кандидата обязательно проверят. И тут же всплывет, что сроду не существовало в Империи рода де Вайлов, а если вдруг таковые и найдутся – то уж всяко не признают появившегося из ниоткуда родственничка. Третье: Одиннадцатый департамент. Почти идеальный вариант, если бы не две проблемы. Первая – все те же самые, чтоб им, документы. Вторая – полное отсутствие каких-либо связей. Конечно, можно было бы покинуть город, вернуться через другие ворота и, воспользовавшись все тем же листом с волшебными подписями, оформить новые документы. Можно было бы покрутиться в Срединном городе, в тавернах, где собираются те самые потенциальные «связи», познакомиться с кем-нибудь из того же Одиннадцатого департамента и, избавившись от благородного происхождения, поступить-таки на службу. Вот только пункты получались взаимоисключающие: с дворянским удостоверением личности соваться в департамент никоим образом не следовало, а простолюдину подружиться с высокопоставленными лицами, кои поголовно графы и герцоги, представлялось практически невозможным. Еще два десятка вариантов разной степени законности, интересности, привлекательности Вега даже записывать не стал. Не рассматривать же, в самом деле, всерьез возможность возглавить столичный преступный мир, к примеру? Так и получалось – либо скучная работа, лишенная глубокого смысла, либо замкнутый круг: без дворянства не обрести связи, без связей не получить достойное место. А идти рядовым агентом и еще лет пять ждать, пока особо талантливого работника, наконец, заметят вперед десяти менее талантливых, но обладающих нужными знакомствами… И был еще один вариант. Из разряда фантастических, но был. Некий загадочный Тринадцатый департамент, рукой главы которого был подписан Вегин открытый лист. Департамент, о существовании которого, в принципе, все знали, но никто не говорил в открытую. Официально департаментов – столов Имперской Канцелярии – было двенадцать. При этом выше документов, заверенных подписью главы Тринадцатого департамента, на бумаге не существовавшего вовсе, ценились только документы, подписанные лично его величеством Императором. Из тех скудных обрывков информации, что Веге удалось раздобыть, выходило следующее: Тринадцатый департамент являлся особо засекреченной службой по решению вопросов имперской безопасности, выходящих за рамки компетенции и полномочий Одиннадцатого стола. Степень засекреченности удивляла: с одной стороны, не было в Мидиграде человека, не знавшего о существовании этой службы. С другой стороны, если этих «знающих» спросить: а что, собственно, такое этот ваш Тринадцатый департамент – никто не мог толком ничего ответить. Ну, секретный отдел. Чем занимается? Расследованиями какими-то. Какими? А Ярлиг его ведает… Не менее занимательной была ситуация с главой загадочного департамента. Официально – насколько этот термин вообще применим к не существующей на бумаге структуре – его возглавлял некий Николас Вандекампф, широко известный в узких кругах ученый. Но пресловутый волшебный лист был снабжен подписью некоего А.З. Именно так, без указания должности и расшифровки инициалов. Заинтересованный хоть какой-то загадкой, Вега приобрел абонемент в городскую библиотеку и десять дней глотал пыль в архивах, перелопачивая горы доступных документов в поисках хоть чего-нибудь, связанного с монограммой «А.З.». В пылу поисков он сам не заметил, как забрался слишком глубоко в прошлое, в две тысячи пятьсот четвертый год от Основания. И к своему величайшему удивлению, нашел там копию указа, запрещающего в ночное время находиться на улицах Срединного города. Удивление Веги вызвало то, что тщательно скопированная переписчиком бумага была украшена вензелем «А.З.», как две капли воды похожим на подпись в его открытом листе. И было это, ни много ни мало, двести тридцать лет назад. Окрыленный первым успехом, де Вайл принялся рыть дальше. Еще через три дня удалось расшифровать инициалы: загадочного главу Тринадцатого департамента звали Александр Здравович. Еще через пять удалось найти «А.З.» на копиях документов четырехвековой давности. Некий «Александр З.» вскользь упоминался в мемуарах имперского полководца, умершего в тысяча шестьсот восьмидесятом году, то есть около девяти столетий назад. И упоминался он как раз в связи с некоей секретной службой. На этом поиски зашли в тупик: удалось разыскать еще с десяток упоминаний об «А.З.» в документах различной степени давности, важности и достоверности, и все. - Получается, что реальный глава Департамента возглавляет его едва ли не со дня основания. С шестого века уж точно, а сейчас, на минуточку, аж… - задумчиво бормотал де Вайл себе под нос, изучая чуть не рассыпающийся в руках наградной лист, датированный тем самым шестым веком. – А сейчас здесь, на минуточку – двадцать восьмой век. Долгожителей такого масштаба в этом мире наблюдается ровно одна раса: серые эльфы, которые, по непроверенным данным, вообще бессмертны. Стало быть, версий три: либо Здравович эльф, на что непохоже, либо нечто вовсе неучтенное, либо… Либо «А.З.» - не имя, а нечто вроде переходящего титула, прилагающегося к должности главы Тринадцатого департамента. Потратив на поиски немногим меньше местного месяца, длящегося тридцать шесть дней, Вега приуныл: результат, мягко говоря, не соответствовал затраченным усилиям. Попытки аккуратно расспросить единственного местного жителя, с которым у него сложились хоть какие-то отношения, тоже ни к чему не привели: Мэхил увиливал от ответа как только мог, а когда де Вайл спросил напрямую, нахмурился и сказал: - Я об этом ничего не знаю, знать не желаю, и вам не советую. У Веги, правда, осталось отчетливое ощущение, что старый трактирщик если и не врет, то, как минимум, серьезно недоговаривает, но продолжать расспросы он не стал, понимая, что большего Мэхил ему не скажет. Итогом этого небольшого и почти безрезультатного расследования стал еще один пункт в списке того, чем новоявленный житель этого мира хотел бы заняться и где предпочел бы служить своей новой родине. Причем этот вариант казался даже более реальным, чем служба в разведывательном управлении – Вега, одно время возглавлявший службу, подобную Тринадцатому департаменту, знал, что в настолько серьезных и засекреченных организациях таланты и личные данные потенциального сотрудника, как правило, значат куда больше его связей и сомнительного прошлого. Вопрос был в том, как же выйти на Отдел Особых Расследований, как еще называли загадочную структуру. И пока что ничего умнее, чем засветить в городе свой интерес, Вега не придумал. Вот только «светил» он его уже вторую неделю, и до сих пор не получил никакого результата, хотя, по прикидкам, как-либо отреагировать на чрезмерное любопытство гостя столицы должны были уже на второй-третий день. Вчера же, в очередной раз прошлявшись весь день по Срединному городу и так ничего и не добившись, к вечеру Вега впал в уныние, результатом которого и стало его сегодняшнее пробуждение в борделе, с провалами в памяти и головной болью. Закончилась очередная кружка эля, через несколько секунд на ее месте появилась новая, полная до краев и увенчанная пенной шапкой. Де Вайл кивком поблагодарил служанку и залпом выпил половину. Жизнь стремительно теряла так и не приобретенный толком смысл. Что с того, что он ушел из родного мира? Пусть там он стал уже почти не нужен, но все-таки именно почти. Пусть там братья смотрели на него, как на чужака, – но все же там у него были братья. Пусть жена никогда не любила его, впрочем, как и он ее, но все же там у него была семья. Женщина-друг, с которой они раз в год-полтора делили постель ради зачатия ребенка. Дети, уважавшие и любившие отца, надежда едва не вымершей расы. Даже, смешно сказать, внуки появились. За два года до того, как он ушел. Там было хоть что-то. Здесь не было ничего. Тяжело вздохнув, Вега закрыл глаза, погружаясь в воспоминания. Мир, в котором они прожили больше сорока тысяч лет. Сперва властелины, потом побежденные, но не сдавшиеся. Новые расы появлялись и владели миром, но и они уходили. Пока не пришли люди. Люди, слишком мало живущие, но слишком живучие, плодовитые и приспосабливающиеся, чтобы повторить участь своих предшественников. Постоянная война за территорию влияния – смешная и жалкая война за смешное и жалкое влияние. Потом – чудовищное проклятие, едва не стершее с лица земли всю расу. И бегство. В один день народ Веги просто исчез из того мира, в котором жил сорок тысяч лет. Новый мир, новые враги, новая жизнь. Несчастные женщины, рожающие так часто, как только позволяло здоровье, – их ведь всего четыре на всю расу. Постоянная война на уничтожение с местными дикарями – слабыми, полуразумными, но чудовищно многочисленными. Вега сражался один против трехсотенного отряда и выходил из боя без единой серьезной раны – но на место трехсот убитых вставали три тысячи. А потом дикари закончились. Карательный отряд из двух дюжин бойцов вихрем пронесся по их поселениям, вырезая всех, до последнего младенца. Кто-то остался за полноводной рекой, но они еще долго не сунутся на занятый пришельцами берег, а если даже сунутся – умоются кровью. Жизнь переселенцев вошла в колею. Строительство, охота, перевод прогресса с технических рельсов на магические – и никакого врага. Никого, с кем надо было сражаться, никого, чьи интриги нужно раскрывать и переигрывать в свою пользу, никого, с кем Вега мог бы сражаться. Он стал не нужен – и братья очень быстро вспомнили, насколько он отличается от них. Жена все чаще оставалась у любовника, любовницы все реже напоминали о себе, друзья отдалились, работа потеряла смысл. Тогда Вега вспомнил о холстах и красках. Он почти поселился в мастерской, выплескивая отчаяние и боль в гениальные полотна. О да, он умел рисовать… пожалуй, это было единственное, что он умел, кроме как убивать. Шли дни, складываясь в месяцы, картины перестали помещаться на стенах мастерской и он стал складывать их в чулан – произведения искусства, которые никому нельзя было показывать. Герои его творений смотрели зрителю в глаза, выворачивая вселенную наизнанку, разрывая в клочья привычный мир, и не давая ничего взамен – только истину. Истину слишком горькую, чтобы Вега мог с кем-нибудь ею поделиться. Всех гениев во все времена ждала одна и та же судьба, одно и то же проклятие: непонятость. Вега был гением. И он не стал исключением. Он сходил с ума от безысходности и бесполезности. Он ощущал крылья за спиной, пытался взлететь, но… Каждая попытка завершалась неудачей, оставляющей кровоточащий шрам, глубокий рубец на душе. Слишком невыносимой была боль осознания крыльев. Сломанных крыльев. И Вега перестал рисовать. Вновь окунулся с головой в работу, возглавил несколько боевых операций, не принесших ему ничего, кроме пары царапин и ощущения, будто он с ног до головы перепачкался в грязи. Разочаровавшись в картинах, он попытался писать стихи – но Создатель редко дает больше одного таланта в одни руки. Выплеснувшиеся на бумагу боль и безнадежность хромали в ритме, сбивались с рифмы, облекались в какие-то совершенно чуждые и невообразимо далекие от изначального смысла слова. Вега вновь начал рисовать. Создавал картины и сжигал их, оставляя лишь те, на которые у творца не поднималась рука. Он перестал появляться на службе, перестал разговаривать с женой и детьми, сутками просиживая в мастерской, он ел и спал там же, не выходя из дома. Он почти потерял рассудок. Потом настал тот день, когда в его мастерскую пришел Повелитель. Постоял у входа, медленно обводя взглядом увешанные картинами стены. И сказал: - Уходи. Ты больше ничего не можешь для нас сделать, а нам больше нечего тебе дать. Они понимали друг друга, как никто. Повелитель знал все о Веге – и даже чуть больше, чем тот сам о себе знал. И Повелитель дал Веге последнее, что мог дать: дорогу. Дорогу через десять миров с правом остановки в одном из них. Новую жизнь под новым солнцем. И Вега ушел. Ушел в тот же день, взяв с собой самое необходимое, ни с кем не прощаясь. Ушел, чтобы никогда не вернуться. Свои картины, кроме одной, которую забрал себе Повелитель, он сжег. Из десяти солнц Вега выбрал одно, выбрал, будучи свято уверен в правильности своего решения. И теперь, когда прошло уже полтора месяца с момента его появления в этом мире, Вега начал понимать, что на самом деле он ошибся. Надо было идти дальше, до последнего, – или остаться в мире, которым правила Инквизиция. Там, по крайней мере, не было бы вопроса «что делать». Вега сжал зубы. Накатившие воспоминания вызвали резкую боль, и он не сразу понял, отчего застарелая душевная мука вдруг запульсировала в губе. А когда понял – с трудом подавил горькую усмешку и выплюнул на стол осколки глиняной кружки. Во рту остался солоноватый привкус. Де Вайл поднял голову, огляделся - в зале «Пушистой Наковальни» было по-вечернему многолюдно. Бросил испорченную кружку под стол – надо не забыть заплатить. - Разрешите? – раздался за спиной низкий мужской голос. Возле стола стоял широкоплечий человек среднего роста, одетый в кожаные с мехом штаны и волчовку поверх кожаной рубашки. Пшеничного цвета волосы спутанной гривой падали на спину, борода, заплетенная в несколько косичек, спускалась до пояса, на котором в ременных петлях висели две внушительного вида секиры. В руке человек держал кружку эля. Вега обвел взглядом зал и заметил, что свободных мест, кроме как за его темным угловым столом, в зале нет. - Присаживайся, - он отодвинул тарелку с остатками ужина. Гость опустился на скамью, сделал несколько больших глотков из кружки. - Рагдар, - представился он, протянув через стол широкую ладонь. - Вега. В неверном свете камина, Вега наконец смог более подробно его разглядеть. Волевое лицо с обветренной кожей выдавало в новом знакомце северянина. Сине-серые, со стальным проблеском глаза смотрели твердо и прямо, и в них нет-нет, да промелькивало что-то неуловимо знакомое. На вид Рагдару было лет сорок, хотя на самом деле он, скорее всего, был младше – Север старит рано. На лице и частично открытой груди виднелись шрамы – как застарелые, побелевшие от времени, так и более свежие, сизые. Северянин одним долгим глотком осушил кружку, внимательно посмотрел на де Вайла, и внезапно сказал: - Паршиво чувствовать, что, добившись многого, ты все потерял и вынужден начать жизнь с чистого листа. - Еще паршивее, когда не теряешь, а по своей воле оставляешь все, чего добился, понимая, что всю жизнь занимался не тем, чем должен был. Оставляешь все и идешь вперед, и обнаруживаешь, что путеводная звезда, на свет которой шел, – всего лишь обманка, оброненная кем-то серебряная монета. Назад дороги нет, а впереди – ничего, - поражаясь самому себе, отозвался Вега. Почему-то своим ответом он был изумлен намного больше, чем странной фразой северянина. Слова варвара его как раз не удивили. Может, оттого, что он вспомнил, где видел это неуловимо знакомое выражение глаз? Эль в его кружке закончился, Вега жестом велел слуге принести кувшин. С первого взгляда проникнувшись взаимной симпатией и уважением, Вега и Рагдар просидели за разговором до полуночи. Отчего-то испытывая к новому знакомому то доверие, которое возникает между очень близкими по духу людьми с первого взгляда, Вега, не таясь, рассказал ему свою историю, только опустив, по возможности, шокирующие детали, вроде своего иномирского происхождения – в конце концов, мир был большой, и что делалось за морем, дальше рассветного Номикана, на континенте не знали. Ответный рассказ северянина был искренен, но не нов – подобные миры знали таких историй тысячи. С детства отличаясь от сверстников по силе и ловкости, а главное, по уму, Рагдар рано стал воином – уже в двенадцать лет он на равных со взрослыми мужчинами участвовал в охоте и сражениях с соседями. Последние случались часто – вождь клана Росомах, Грайер, отличавшийся чудовищной силой, благодаря которой только и занимал этот пост, и столь же чудовищной тупостью, не способен был просчитывать последствия своих действий, но очень любил подраться. Не важно, с кем, но лучше бы с кем-нибудь чужим. За шесть лет своего правления Грайер поссорился, наверное, со всеми племенами приграничного Севера, и не за горами был тот день, когда прочие вожди, обиженные на наглость Росомах, наконец, договорились бы объединить силы и вырезать клан под корень. Многие мужчины племени понимали это, но сделать ничего не могли – стать вождем можно было, лишь убив прежнего вождя. Четверо здоровых и сильных мужчин по очереди вонзили секиры у шатра Грайера, и всех четверых феноменально сильный вождь убил в честном поединке. В день своего пятнадцатилетия к его шатру пришел Рагдар. Молча дождался, пока Грайер выйдет на улицу, молча поприветствовал вождя оскорбительно коротким кивком, и молча же коснулся секирой утоптанного снега, давая понять, что считает противника подлецом, способным напасть на безоружного. Грайер впал в ярость. Сорвав с пояса топор, с которым не расставался даже во сне, вождь бросился на наглого мальчишку, не обращая внимания на странную слабость и замедленность движений. Он не знал, что его младшая жена, сестра Рагдара, напоила его утром отваром ядовитого корня. Даже отравленный, Грайер оставался серьезным противником, и юному варвару нелегко было с ним справиться – однако он победил. И старательно делал вид, что не замечает, как старшие мужчины отводят взгляд, подходя поздравить нового вождя. Они понимали, что юнец не имел шансов справиться с Грайером в честном бою, но высказаться никто не решился – Рагдар принял бесчестье на себя, тем самым обезопасив их от такой судьбы. Мальчишка сделал свой выбор, он принес свою честь и совесть на жертвенный алтарь ради спасения племени – что ж, прекрасно. А если вдруг пойдут слухи, дескать, Росомахи не чтут традиции предков, их мужчины используют женское оружие, а женщины лезут в дела мужчин – так вызвать Рагдара на честный поединок и в полном согласии с заветами предков сразить причину слухов никогда не поздно. Но слухи не пошли, и Рагдар остался во главе племени, благо, он очень быстро доказал, что достоин занимать сей пост. Под его руководством клан довольно быстро оправился от последствий правления Грайера, разбогател, присоединил к себе несколько более мелких племен. Почти сразу после своей горькой победы юный вождь женился, когда ему исполнилось шестнадцать – впервые стал отцом. И еще полтора десятка лет племя процветало под его мудрым правлением. А потом на вольные тогда земли у северной границы Империи пришли люди с Дальнего Севера. Их привел Князь-Чародей, пятнадцать лет назад собравший воедино Северные Княжества, лежащие за землями Росомах, Медведей, Оленей, Волков и прочих кланов варваров-кочевников. Сперва Князь-Чародей прислал вождям всех кланов предложение присоединиться к нему, но вольные, не привыкшие подчиняться кому-либо, варвары ответили отказом. Владыка Дальнего Севера отправил повторное предложение, присовокупив к нему предупреждение – не подчинившиеся его воле будут уничтожены. Тогда между кланами и произошел раскол. Волки и Совы перешли на сторону Князя-Чародея, а Медведи, Лисы и Лоси разделились – половина ушла вслед за Волками, половина объединилась с Росомахами, сильнейшим на тот момент кланом. Объединенные племена возглавил Рагдар. Ему тогда было тридцать один год. У варваров был шанс устоять против воинства Князя-Чародея. Не победить – но и не проиграть. Если бы не предательство. Многие в Объединенных кланах были недовольны тем, что вынуждены подчиняться одному Рагдару. Многим не нравился вынужденный союз с исконными врагами, особенно это не нравилось Оленям и Турам, издавна ненавидящим друг друга. И однажды вспыхнула междоусобица. Самым страшным для Рагдара оказалось даже не поражение. Самым страшным оказалось знание, кто именно встал на сторону Князя-Чародея, кто предал его самого, его племя, его народ и устои. Негодяем, восставшим против всех заветов предков, против тысячелетних традиций, против своих родных и близких, против братьев и родителей, оказался пятнадцатилетний сын самого Рагдара, решивший, что раз отец стал вождем Росомах в этом же возрасте, то он достоин этого не меньше. Однако мальчишка не обладал умом и проницательностью родителя. Он так и не понял, что, спровоцировав раскол с последующей ночной резней, в которой погибли почти все сторонники Рагдара – им даже не дали шанса взяться за оружие и умереть достойной для воина смертью, – тем самым буквально на блюде преподнес Князю-Чародею все, что осталось от Объединенных кланов. Когда же, наконец, понял – было уже поздно. Когда воины Владыки Севера – теперь уже без приставки «Дальнего» – нашли Рагдара, он был почти мертв. Князь, уважавший воинскую доблесть и несгибаемую волю, приказал вылечить бывшего вождя Росомах и отпустить. Однако просто уйти Рагдар отказался. Он вызвал захватчика на бой. И проиграл. К удивлению Рагдара, его оставили в живых. Он ушел… но ушел недалеко. В ту же ночь бывший вождь Росомах ночью прокрался во вражеский лагерь, отыскал шатер сына и, не тронув более никого, всадил ему кинжал в рот. По традиции Росомах, такая казнь означала: «Убивающий спящих лишь той же смерти достоин ». После этого Рагдар навсегда покинул северные земли, теперь принадлежавшие Князю-Чародею, и ушел в Империю. Спустя три года дорога привела его в Мидиград. Чуть пошатываясь, Вега поднялся в свои комнаты. Ему было очень плохо. Рассказ Рагдара и собственные воспоминания вновь швырнули его в черную яму отчаяния, разбудили нестерпимую боль, которую лишь на какое-то время удалось заглушить надеждой на новую жизнь. Первое, на что наткнулся взгляд Веги, едва тот переступил порог – проклятый мольберт. Он достал бумагу, кисти, акварели… И невидящим взглядом смотрел на чистый лист. Хмель в голове постепенно рассеивался, уступая место привычной безнадежности. В оконное стекло застучали первые капли начинающегося дождя. Возможно, он пришел Веге на помощь, пытаясь как в былые времена смыть боль. Но теперь дождь не был ему другом. Теперь он оставался просто дождем, всего лишь обычной водой, падающей с неба, природным круговоротом, и ничем более. Вега, не отводя взгляд, смотрел на быстро сбегающие по стеклу тонкие ручейки, и боль постепенно отступала, проходило отчаяние и страх, оставляя только пустоту. Ничего больше не было. Медленно и неумолимо он проваливался в мутное ничто безумия. Остатками сознания он еще понимал, что надо взять себя в руки, отогнать вот это вот жутко-никакое, надо собраться с силами и идти дальше, ведь не может быть, чтобы действительно больше ничего не было, кроме уничтожающего личность сумасшествия… Вот только уцепиться было не за что. Не было дела, которому можно посвятить себя, не было друзей, которые протянули бы руку, не было любимой женщины, которая могла бы стать смыслом, не было даже врагов, которые, за неимением лучшего, тоже потянули бы на какой-нибудь мелкий, неприятный, грязный, но все-таки смысл жизни. Ничего не было. И тогда Вега сунул руку за голенище сапога, вытащил узкий и длинный стилет из чего-то черного и блестящего, ощутимо воняющего смертью, сжал тонкими, но сильными пальцами. Лучше смерть, чем безумие.