(heartbreak) make me a dancer

Мы никогда не бываем столь беззащитны, как тогда, когда любим и никогда так безнадежно несчастны, как тогда, когда теряем объект любви или его любовь. (З. Фрейд)

Любая история этого города начиналась в захолустном пабе. Даже те ублюдки в дорогих костюмах из стеклянного бизнес-центра неподалёку присылали сюда своих шестёрок, чтобы кого-нибудь нанять или убрать. Отсюда произрастали корни у всей Нью-Йоркской преступности. Бар был на границе Брайтон-Бич и Манхэттена, где улицы располагались широкой гребёнкой, однообразные и одинаково солнечные, убегавшие своими хвостами к заливу Лоуэр. От такого типа застройки Антона тошнило. Как и любого, кто ассимилироваться смог только в крохотном районе через океан от своей далёкой ледяной Родины, его тошнило от всего — но правдой был определённый багаж, который нельзя было просто так выбросить и вернуться. В конце концов, возвращаться было некуда, и в стране, раскинувшейся от Европы до Азии широким мостом, его никто не ждал. А здесь — здесь у него был полицейский значок, пара хороших знакомых в участке и даже напарник. По крайней мере, до вчерашнего дня. Нет, пожилого полицейского не пристрелили — он лишь ушёл в отставку, сказав, что с него хватит. Похлопал Шастуна по плечу и улыбнулся, напутствуя, как собственного внука. — Аккуратнее, Тон, — неизломанное имя на чужой язык в полном объёме ложилось плохо. — Ты же слышал про андроидов? Я замолвлю за тебя словечко, тебе дадут напарника настоящего, живого, но… Будь аккуратнее, — крепкий ещё мужчина сгрёб его в медвежьи объятия и пообещал заглядывать: акт вежливости. Побывать дважды в одной воде нельзя — и те, кто уходят, никогда не заглядывают второй раз. Ни в школу, ни в институт. Правило простое, негласное. Ложь во спасение. Шастуну было плевать, кого поставят ему в пару. В конце концов, всё начиналось с того захолустного бара — а знакомые у него были и там. Пара русских ребят, пара детей русских ребят — и в прямом смысле пара американских девчонок, наверняка нечистых на руку. Его и знали там как полицая, но едва ли боялись. Свой в доску легавый всегда пригодится. — О, Тоха, — Серёга за стойкой радостно ожил, как только Шаст появился на пороге. — Давно ты к нам не заглядывал, отчего так? — Если ты вздумал трепать языком ни о чём — уволь, — огрызнулся Антон, залезая на колченогий стул у липкой стойки. Матвиенко пытался поддерживать какую-то чистоту в собственном пабе, но выходило из рук вон хреново. Старание шло в счёт. — Хорошо. Виски? — Сидра. Кружку, — Шастун опёрся локтями на стойку, лениво разглядывая знакомый контингент. — Что нового? — Серёга бахнул перед ним крепкую потёртую пивную кружку с вишнёвым сидром — и превратился весь во внимание. — Напарник ушёл, — Антон пожал плечами. — Теперь нового должны дать. — Железку? — Нет, вроде бы нет, — Шастун отпил из кружки, невольно поморщился от ударивших в нос пузырьков и покачал головой. Дурацкое настроение было осенью — общее безразличие ко всему не превращало Антона в тень человека, который буквально хотел себя наизнанку вывернуть и последовать за Есениным Серёжей. Оно превращало сердце в твёрдый камень с первым несмелым снегом — оттого пальцы мёрзли. Антон охотно готов был поверить в любую нечисть, если б знал, что с ним происходит, когда он стоит вечером возле входа в паб, щурится на неоновую вывеску и не чувствует ничего, пока грызёт горький сигаретный фильтр. Дым густой лентой теряется в тёмном небе: Шастун отрицал безалкогольное пиво, кальян и вейп — человеческие пороки должны оставлять после себя след. Похмелье, рак или всевозможные осложнения с пачек сигарет — неважно. Важным, пожалуй, было только поистине человеческое желание к деструкции: пока больно — значит, живой. Значит, не плевать. Значит, не такой уж и камень в груди. …Антон никому не говорил, но порой посматривал все эти классически-романтические комедии просто чтобы разбираться в основах. На всякий случай. Никогда не знаешь, что может пригодиться! — И славно. Железки эти, — Матвиенко поморщился. Шастун усмехнулся без особого осуждения. — Я думал, ты куда толерантнее, Серый, — оскалился Антон, проворачивая кольцо на указательном пальце уже привычным жестом. — А ты… — А я могу себе это хотя бы позволить? Расистом и гомофобом быть уже нельзя. Сексистом тоже! — Ещё скажи, что тебя ущемляют в правах бытия нацистом, — огрызнулся Шаст уже грубее. — Не мели чепухи. — Да сам же знаешь, что только шутка, — Серёга поднял руки в защитном примирительном жесте. — Знаю. А другие, — он кивнул себе за спину. — Не знают. Так что будь поаккуратнее со словами. Сам же знаешь, стоит просто всех уважать, и всё будет славно. Про себя тоже не забывай, — Антон улыбнулся уголками губ, отставляя пустую кружку в сторону. Он задержался допоздна, дождался, пока Серёга закроет бар, распрощался со всеми постоянными клиентами — и отправился с ним же вместе домой. Удобно было иметь знакомых русскоязычных: почти наверняка они оседали в одном районе, облегчая коммуникацию себе и окружающим. У двери квартиры его ждали. Молодой человек сидел на подоконнике возле деревянной двери и испуганным зайцем встрепенулся сразу, как только Антон поднялся на этаж — будто бы дремал в ожидании. — Сержант Шастун? У мужчины был немного смешной акцент — и Антон прищурился. — Он самый. А вы, простите, кто? — Ваш новый напарник, детектив Попов, — шустро отозвался незнакомец. — И зачем вы здесь?.. — Подразделением было приказано представиться немедленно, — охотно пояснил детектив, пожав плечами. Антон закатил глаза и скрипнул зубами. Начальству, конечно, всегда виднее, оно на то и начальство, но… блять! — Слушай, — устало протянул Шастун, невольно икнув. Вишнёвый сидр подкатил к горлу пузыриками, заставив ещё раз поморщиться. — Ты не обязан был торчать здесь и ждать меня. Это была просто злая шутка, окей? Ничего больше, — Антон взмахнул ладонью в воздухе, пытаясь руками хоть как-то помочь ватным мыслям облачиться во вменяемые слова. Напарник смотрел на него внимательно — и с какой-то непонятной мягкой усмешкой. — Я понял, — он кивнул. — Так пойду? Шастун почти кивнул — но тут почувствовал, как камень в груди подобный манёвр провернуть не даёт. — Оставайся. У меня раскладушка есть, завтра выходные. Все удобства выделю. Поздно же уже, — оправдался Антон, позвякивая ключами в руке. Новый знакомец с фамилией Попов как-то осоловело моргнул, словно заторможенно — Шастун так и подумал, что мужчина уже давно здесь живёт, а значит, давно уже от родной речи мог отвыкнуть, потому и осмысляет фразы чуть дольше нужного. — Хорошо, — детектив кивнул, шагнув в приоткрытую дверь, машинально осматриваясь. — Тебя как звать-то? — Антон неловко выкрутился из куртки, повесил её на крючок и едва не запутался в шнурках стоптанных кед. Пора бы давно поменять их на осеннюю обувь, в Москве уже наверняка снег выпал, зябко… — А? — Шастун отмер, качнув головой с сожалением. — Арсений, — отозвался детектив, аккуратно повесив свой плащ на одну из пустующих вешалок. — Почти яд, — хмыкнул Антон, выключая свет в коридоре и в полной темноте проходя в комнату. — Ну, arsenicum, мышьяк, — мимоходом пояснил Шаст, доставая из кладовки раскладушку. — Держи. Я — Тоха, — он криво улыбнулся. — Сейчас бельё достану. Он вытащил из шкафа одеяло и подушку, едва не свёз верхнюю полку. Вытянул из стопки чистое полотенце и выдал новому напарнику постельное бельё, ещё свежее, но поглаженное исключительно номинально. Мама всегда говорила маленькому Тоше, что важно вещи температурной обработке подвергать — чтобы мягче были и приятнее к телу. Антон взрослый к этому прислушался, проведя исследования и сравнения, но на кривые заломы под утюгом на простынях внимания не обращал. Только сейчас отчего-то стыдно стало при взгляде на то, как настороженно замер Арсений в полумраке коридора, сверкая глазами на хозяина квартиры. — Я пока в душ схожу, а ты располагайся. Хитрый ход сбежать от ответственности, Шастун. Браво! Правда, надолго задержаться в душе не вышло. Соблюдать все гигиенические нормы Тоха привык давно, а по ним каждый день кожу терзать мочалкой было нельзя. Да и засыпать в скользкой ванне при габаритах Шастуна было опасно — потому пришлось вылезать, натягивать на влажное тело бельё, майку и шорты. В отсутствие гостей Антон трусами бы и ограничился, но правила приличия!.. Боже, мам, зачем ты меня таким хорошим воспитала, это ж никогда мне ещё не помогало, я ж наркоманов и убийц ловлю, ма-а-ам… Шастун икнул вишневым сидром и вышел из душа — чтобы только обнаружить мирно спящего в коридоре Арсения. На разложенной раскладушке, с педантично заправленным в пододеяльник одеялом. Его лицо мягко освещал синеватый свет уличных фонарей — само умиротворение и мягкость. Почти изящная скульптура, если бы только не приоткрытый рот и не россыпь родинок на бледной шее. Скульптуры дышать не умеют — и белый мрамор не усыпан человеческими совершенно неровностями. Антон хмыкнул, легко обогнул спящего напарника и вытянулся на кровати уже у себя в комнате, зябко поджав колени к животу и завернувшись в одеяло по шейку. На раскладушке так не поспишь, конечно…

***

Дни перетекали друг в друга не вязкой патокой, но тянулись будто бы нехотя, перескакивая в недели. Ноябрь сменился декабрём — и город постепенно оделся в яркие огни и красные шапки Санта-Клаусов. Имбирное печенье пекла всякая уважающая себя кондитерская, что уж говорить про булочки с корицей, расписные пряники и глинтвейн, который в любом виде разливали на каждом шагу? А что — без глютена, яиц, сахара, иногда — и без алкоголя тоже. Очень ходовой товар, быстрее разлетался только слаш из колотого льда с сиропом в жаркие летние деньки. — Арсюх, возьми кофе, я опаздываю, — Шастун судорожно пытался влезть в правый ботинок, прижимая измученный смартфон ухом к плечу. — Много кофеина вредно, — заученным голосом типичного зануды вещал Арс. — Я возьму тебе чай. — Сеня!!! —…обойдёшься кипятком. — С-сука! — прошипел Шастун уже в ответ на гудки в трубке, едва не оторвав у куртки петличку и выбегая из квартиры. Попов часто оставался у напарника ночевать, неизменно складывая бельё поутру в стопку и выходя на работу чуть раньше. В ответ на вопрос, отчего не будишь, лишь пожимал плечами и говорил, что это не в его юрисдикции. К чести Арсения, Шаст никогда заранее не просил его будить. И поэтому Антон периодически опаздывал, полагаясь на человеческий фактор. Как, например, сегодня. Он влетел в отдел лишь за минуту до того, как их пришло проведать начальство, — и сделал максимально невозмутимый вид, тут же почувствовав бодрящий уже на уровне рефлексов запах кофе. — Ты всё-таки взял не кипяток? — удивлённо заглянул под пластиковую крышечку Шаст, как только начальство сгинуло. — Ты же просил кофе, — не отрываясь от папки с делом, бросил детектив. — Но не называй меня «Сеней», пожалуйста. Мне это не нравится. Антон отпил из стаканчика и кивнул. За такой утренний «комплимент от шефа» он многое пообещать мог. Опрометчиво. Люди прорастали друг в друга привычками, жестикуляцией и привычкой разговаривать, за долгое время рядом становясь отражениями. Так и Шастун не успел заметить, как стал чуточку спокойнее, а Арс — несколько вспыльчивее. Подметить такое выходило только со стороны — и Матвиенко в этом себе не отказывал. Антона же в один прекрасный день подобное начало настораживать. Вырастая в стране исключительно гомофобной и обнаруживая в себе привязанности не только к полу противоположному, но и своему же, автоматически начинаешь войну с самим собой. Даже после переезда. И в этой войне нет победителей и проигравших, это просто исходные условия задачи. Ты гомофоб и ты би. Как тебе такое, Илон Маск?.. Выходило отказаться от всех вовсе, обрядить себя в серо-черно-фиолетовый флаг и жить припеваючи, изредка заталкивая собственные скелеты в шкаф, из которого они так норовили вылезти. Душно, темно и страшно, Тоша, выпусти, ну выпусти! Тоша был непреклонен. И потому старался лишний раз себя на мысли о том, насколько ему дорог напарник стал, не ловить. Не вглядываться в блики неона от вывески бара в голубых глазах, не пересчитывать родинки на чужом лице исключительно для собственного успокоения. Казалось бы, конечно, в чем проблема? Один мясной мешок глубоко платонически привязан к другому мясному мешку, велика беда! Велика. У обоих мясных мешков было полтора килограмма мозга — и столько же тараканов. Иначе говоря, коммуникация иногда превращалась во взаимодействие глухого со слепым. Но эта чёртова любовь — как вода. Просочится везде, где не надо, и затопит, как проклятые соседи сверху. В очень плохих случаях — как соседи снизу. Вот Антон и смирился. Просто решил второму в их дуэте не рассказывать. Просто нравилось получать любимый кофе без напоминаний, заботливые сообщения о дожде и просьбы взять зонт. Мелкие проявления заботы превращали камень в груди в мерзкое мягкое желе, которое совсем не могло качать кровь — и хаотично трепыхалось где-то в грудной клетке. Но вся история была не об этом. А о том, что любая заварушка в городе начиналась в этом злополучном баре… — Шаст, не высовывайся! — глухо прорычал Попов, ловко разбивая пивную кружку о голову какого-то детины, попытавшегося загнать детектива в угол. — Мне не пять лет, — огрызнулся в ответ Антон, выглядывая из-за стойки и отправляя пару свинцовых посылок в колени сообщникам наркоторговца. Взять его тихо не получилось — и потому за стойкой рядом с Шастуном сидел и Серёжа, мирно подсчитывая убытки. Всё возместят, какой смысл дёргаться? — И не сорок пять! — Кто бы говорил! — Снимите номер, наконец, — ворчливо заметил Матвиенко, записывая убыль в потрёпанный жизнью блокнот. — Только через твой труп, — огрызнулся Антон, прислушиваясь к затихнувшей драке и птицей вылетая из-за барной стойки. Арсений лежал на полу, неловко подвернув под себя ногу и часто дыша — грудная клетка дёргалась вниз-вверх как шальная. Никто не пытался его добить: раскрытая нараспашку дверь красноречиво свидетельствовала о том, что преступник всё-таки ушёл. Но волновало Антона не это. Его волновал пустой стекленеющий взгляд Арсения в потолок. — Эй! — он подскочил к напарнику, рухнул на колени и легко приподнял его голову с пола. — Отставить умирать, ты что? — наигранно бодрым голосом произнёс Антон. — Я не… умр... умираю, — Арсений улыбнулся непослушными губами, переведя взгляд на Шастуна. — Не х-хотел, чтб... чтобы ты знал, но… Губы Попова, растянутые в клыкастой улыбке, густо окрасились вязким синим, терпко пахнущим креозотом. Так дома пахло метро. Так пах дом. — Это ничего, — дрожащим голосом отозвался Антон, улыбаясь. — Это ничего. Значит, всё путём? — Д-до встречи, — выдавил Арсений, прежде чем полностью отключиться — и замереть в чужих руках безвольной куклой, истекающей тириумом. А Антон наконец-то почувствовал, что означает «полный пиздец».

***

Он ловко избегал Арсения. Вернее, As-33, экспериментальной модели для поимки некоторых преступников. Обладающего смертельным поцелуем с привкусом горького миндаля и мышьяком в этиологии отравления — Антон полагал, что его создатель был фанатом той девчушки из DC, Ядовитого Плюща. Вспомнилась привычка Попова спать строго на спине, нелюбовь к триметилксантинам и то лёгкое синеватое свечение на лице. У Антона же в коридоре вечно хоть глаз выколи, а фонари на улице — желтоватые. Стоило бы заподозрить, да куда там… Поверил же. А сейчас напарника избегал, как заправский преступник. «Мне некогда.» «После поговорим.» «В своё свободное время я свободен делать что захочу.» И так далее. Количество отговорок росло и множилось в геометрической прогрессии. Антон только не учёл, насколько Арс успел нахвататься от него всего, что только можно, жадной губкой впитывая и хорошее, и дурное. Он нахохлившимся воробьем дремал на подоконнике возле деревянной двери в квартиру, как в день их знакомства, — и Шастуну срочно захотелось домой не возвращаться. — Антон! — киборг встрепенулся раньше, чем сержант успел слинять. — Да? — невозмутимо протянул он, чувствуя, как предательски потеют ладони. Свежий диод слегка мерцал на виске у детектива: новой версии его решили не убирать во избежание эксцессов. — Я хотел извиниться. Шастун опешил. — За что? — За то, что я такой. И что не сказал тебе, — Арсений так по-человечески виновато отвёл взгляд и пожал плечами, что у Шастуна защемило сердце. — Оба хороши, — Антон сглотнул сухим горлом, облизнул губы. — Понять не могу, как ты умудрился так привязаться? Вы же… киборги. — Полагаешь, нас лишили программы самообучения? Нет, — Попов поднял взгляд и хмыкнул. — Да и знаешь… Трудно как-то удержаться в твоём присутствии, — он улыбнулся уголками губ, делая шаг навстречу. Рытвинки от ветряной оспы на лбу не осталось — и Антон не мог вспомнить, была она или он её выдумал в одну из бессонных ночей? — Так что? — Извинения приняты, напарник, — Шастун усмехнулся. — А чего ты ждал? Я тоже привязался, — уклончиво хмыкнул он. — Сюрприз, да? — Едва ли. Не забывай, что в моём распоряжении передвижная лаборатория, а люди слишком подвержены гормонам, пусть даже и не знают об этом сами, — насмешливо протянул Арсений. — И что ты думаешь по этому поводу? Попов подошел почти вплотную. — Я думаю, что привязался сильнее. Если ты предпочтёшь называть это так. — С ума сойти, киборг втрескался! Кому расскажу — не поверят, — тихо рассмеялся Шастун, машинально покачав головой. Арсений посмотрел на него в упор и серьёзно. — Я и не знал, что так могу, Тох. Так что лучше просто заткнись. — Это мне говоришь ты? А как же законы робототехники? Не причини зла человеку и всё такое… — Это не зло. Не добро тоже, что-то между. Возражения? — Попов дёрнул бровью, предпочитая пользоваться сейчас своим хладнокровием. — Никаких, — машинально отозвался Антон. — Останешься на ночь? У меня раскладушка есть. Попов усмехнулся. Конечно, останется.