Енох О'Коннор и сборник драбблов

      Офелия любит обжигать язык приторно-горячим шоколадом, но параллельно, почти лихорадочно, есть ледяной, зернистый творог, щедро перемешанный с горькой корицей и жирной сметаной. Енох смотрит на это кулинарное кощунство с немым содроганием, пока Офелия слизывает с верхней губы белую каплю, улыбаясь куда-то мимо него, в пустоту.       Ещё она любит рисовать глаза на полях своего старого блокнота. Острый грифель въедается в пожелтевшие страницы, вырисовывая пристальные, пустые зрачки. А потом она с маниакальным упорством стирает их жестким ластиком, оставляя после себя лишь серые, мутные разводы, а иногда и сквозные рваные дыры. Она пытается стереть то, что видит сама. Но с каждым новым перезапуском петли дыры затягиваются, а глаза возвращаются на свои места. Офелия послушно берет карандаш и проделывает всё заново, заставляя Еноха злиться до скрежета зубов. Ведь время оборачивается вспять, а её безумие — нет.       Офелия любит лягушек. Она собирает их по склизким углам петли, прячет в складках подола, а под вечер тихо плачет в углу комнаты, поджав под себя худые ноги, потому что очередная амфибия замерла в её ладонях навсегда. И Енох, чертыхаясь, выходит в опасное, холодное настоящее. Он пачкает пальцы в болотной жиже, но упорно ловит и приносит ей по пять крошечных, живых лягушат. Всё ради того, чтобы увидеть её счастливые, но всё ещё заплаканные зелёные глаза, обрамленные прозрачными светлыми ресницами, и эту её пугающе-невинную улыбку. В остальном она любит жёлтый: носит только нежно-лимонные платья с тонкой кружевной каймой, похожие на обертку от конфет, и дотошно вплетает в свои светлые, путающиеся волосы полевые ромашки.       Енох любит целовать её губы. Они всегда отдают сладким, остывающим шоколадом и едва заметной кислинкой сметаны. После этого он сгребает её в охапку и прижимает к себе — отчаянно, грубо, до глухого хруста в костях, будто пытается вдавить её в собственное ребро. Больше всего на свете он любит заплетать ей косы. Его грубые, привыкшие к мертвой плоти пальцы почти благоговейно сминают её волнистые, бесконечные волосы, переливающиеся на редком солнце петли. В эти моменты некромант кажется почти живым.       Офелия органически не выносит плохие эмоции — они душат её, как тяжелый смог. Но она безропотно впитает в себя любую чернь, если это нужно Еноху. О’Коннор задыхается от вечной, сквозной пустоты в душе после потери лучшего друга, но Офелия вливается в эту дыру тягучим золотым медом. Она заполняет его собой целиком, без остатка, не оставляя места для скорби.       Сам Енох никогда, ни при каких обстоятельствах не показывает ей своих марионеток. Он прячет запертые сундуки и закрывает двери мастерской, потому что знает: она не выносит вида обнаженных органов и запекшейся крови. Офелия слишком нежный, деформированный петлей цветок, тяжело переживающий смерть любого, даже самого крошечного создания. Её хрупкость — это его главный секрет.       Енох О’Коннор и Офелия Лидделл любят друг друга. Тяжело, ненормально, болезненно. Они не расстаются ни на одну гребаную минуту, деля один кислород на двоих. Жестокий, циничный некромант оказался слишком зависим от этого бледного, странного цветка. А нежный цветок только рад оплетать своими стеблями его искалеченную душу, забирая чужую пустоту и отдавая взамен тепло своего сумасшествия.