Чужие люди

      Дистрикт 12. Осень. Непривычно теплая пора посетила эти края спустя пять лет после революции. Удивительные стояли дни: листва пестрела огнём красок, выделяясь в синеве высокого неба, светило солнце, падая на жёлтые листья золотом, и от этого было так тепло, что осеннее пальто казалось явно лишним атрибутом. Жители дистрикта были несомненно рады наступлению столь чудных времен. Однако, события жестокой гражданской войны были свежи в их памяти. Наконец-то их жизнь стала той, какой они были достойны, какой они хотели жить, какая досталась не всем… Война коснулась множества судеб, унесла на своих черных крыльях тысячи жизней и покалечила миллионы сердец. В память о погибших на площади Правосудия воздвигли монумент, изображающий мужчину, держащего в руках маленького ребенка, а у того сломанный пополам меч. Подобные мемориалы были созданы в каждом дистрикте, но ни один не имеет аналога. Они стали символом свободы и окончания тирании. В одном из своих выступлений президент Пэйлор сказала, что её святая обязанность — обеспечивать народ безопасностью, в противном случае мир снова обернётся революцией.       Победителей это позабавило. Они столько лет жили под диктатурой Сноу, которая якобы защищала простой народ и учила его быть смиренными, что любые обещания из уст правительства звучали для них смешно. Конечно, верить им хотелось, но после стольких раз, когда ломали руки, обнять, увы, не получается, и даже в наидобрейших поступках начинаешь искать подвох, а когда не находишь, оказываешься в полнейшем недоумении. Поэтому они начали жить обычной жизнью, решив навсегда забыть, что когда-то были победителями.       Это был конец сентября. Восстановление дистрикта близилось к концу. В деревне, которую все по-прежнему причисляли к победителям, все было тихо: по каменным дорожкам бегали дети, шурша листвой, в окнах домиков горел свет, вечерело. За столом в одном из домов сидела супружеская, с виду, пара. Они мирно ужинали, изредка о чем-то переговариваясь. Мужчина никогда не был фанатом бесед, а после очередной болезненной утраты все чаще оставлял свое мнение при себе, что никогда не было его отличительной чертой. Она же пыталась его согревать своими речами, действиями, говоря: она в нем нуждается. Он старался даже показать, что у неё что-то получается — мастер актерствовать — но толку от этого не было. Мужчина будто бы смотрел по сторонам, а заметить ее было не в его интересах. Вдруг раздался телефонный звонок. Мужчина с женщиной переглянулись. — Я отвечу, — сказал мистер Эбернети и не спеша вышел из кухни. Андреа Локкинс проводила его взглядом. Ей было к сорока пяти. Приятная женщина невысокого роста, с довольно крепким телосложением и искрящимися глазами, но не от счастья, а просто это вошло в ее привычку. У неё была смуглая кожа и волнистые тёмные волосы, что делало её облик немного мрачным. Однако, от неё веяло теплом, как и от любой правильной женщины, умеющей поддерживать «очаг». — А это не может быть кто-то другой? — в несколько раздраженной манере спрашивает Хеймитч. Андреа чувствует неладное, и ей это не нравится. За то время, что они живут вместе, он худо ли бедно ли научилось ощущать Хеймитча, как когда-то умела сопровождающая угольного дистрикта (интересно, разучилась ли?). Андреа не понимала его замкнутость, но бороться с ней смысла не видела. Она свято верила в то, что ее доброта и терпение спасут их союз от, казалось, непрекращающихся ссор и бесконечных холодов. Она жила будто в на Северном полюсе. — Ладно, я понял тебя, Плутарх, — вновь был слышен голос мужчины, — но от виски я не отказываюсь. Последнюю фразу он произнес с деловитой насмешкой, какая была ему очень к лицу.       Положив трубку, бывший ментор вернулся в кухню и грузно опустился на стул. Женщина встревоженно окинула его взглядом. — Что случилось? — спросила Локкинс. — Завтра нужно быть в Капитолии, — тяжело вздохнул мужчина, — Плутарху, нужны представители всех дистриктов, желательно победители, чтоб подписать документ, касающийся образования. И нам стоит быть к этому причастными. — Ты хочешь детей? — Андреа воодушевленно удивилась и подалась чуть вперёд, чтоб услышать каждое слово. — Это, должно быть, шутка, да? — Эбернети никогда не хотел детей — сначала это было ему не нужно, потом недозволенно, а потом не было ее, — Китнисс с Питом ждут ребёнка, и если я могу что-то сделать, чтоб его жизнь была лучше, то… — Ты уже многое сделал: ты подарил им тот мир, о котором мы не могли и мечтать, — не унималась женщина. — Во-первых, то не только моя заслуга, — нахмурившись, ответил Хеймитч, — а во-вторых, знала бы ты цену… Он взял паузу, опустив глаза в полупустую тарелку. — То, что ехать придётся, не обсуждается. Вопрос: еду я один или ты со мной? — Я даже не знаю. У Китнисс крайний срок, а вдруг им понадобится помощь близких, а нас не будет, что тогда? — она как-то засуетилась. — Ну да, тебе лучше остаться, — согласился ментор. Он продолжил расправляться с отбивной в своей тарелке, не поднимая глаз на свою спутницу.       Не сказать, что он сильно расстроился. Он не ощущал никакой ответственности, не ощущал долга перед этой женщиной. Он просто плыл по течению жизни, не желая ничего менять. Усталость накопилась в его душе и давала о себе знать. За последние годы Хеймитч сильно постарел, что заметили ребята, он превратился в человека, которому все безразлично, который будто бы устал жить.       Тем же вечером он сел на поезд. Воспоминания принялись выгрызать в голове дыру, и от них он знал лишь одно спасение — алкоголь, который был единственным верным спутником. Первым делом Эбернети забрёл в бар и купил себе пару бутылочек коньяка. «Это, может, и помогает тебе, но усложняет жизнь нам всем, Хеймитч, » — в его голове внезапно пронеслась фраза Тринкет, вызвав собой лёгкую улыбку. Он до сих пор невольно хранил в памяти её облик, врывающийся в его жизнь буйным ветром, нередко сводящим поезда с рельс. А иногда мельком у него была уверенность, что именно Эффи делала его жизнь лучше. Раньше бы он со страхом гнал эти мысли погаными метлами, а теперь научился с ними жить: как пришли — так и уйдут. Глубоко внутри еще теплился маленький огонечек, который поддерживали воспоминания, которым ни с кем не хотелось делиться, несмотря на то, что был переполнен одиночеством и смирением. Казалось, он перестал что-либо чувствовать, замечать за собой эмоции — одним словом перегорел, однако только казалось… Тем временем разум пьянел, алкоголь растекался по венам, принося за собой блаженство и освобождение.       Что за черт его дёрнул поехать в столицу? Он же ненавидит её! После революции обещал себе, что ни за какие деньги не ступит на платформу Капитолия. Однако, выяснилось, что не все дела он там доделал, а значит, надо приехать. Часто случается в нашей жизни, что мы возвращаемся туда, в каком направлении обещали себе даже не смотреть. Многие считают это мимолетное решение вернуться ошибкой, глупостью, какая только могла быть на свете, а мне кажется: это в любом случае опыт. И тогда даже самые серьезные промахи обретают смысл.       Темнота окутала Дистрикт 12. Андреа легла в кровать и не могла выкинуть Эбернети из головы, как и не могли это сделать в свое время многие женщины Капитолия. Она старалась расстаться с мыслью о ревности, потому что, зная поведение Хеймитча, он не вызывал особого доверия. Не то, чтоб она уличала его в изменах, но Эбернети всегда мог позволить себе лёгкий флирт с любой. Больше её задело то, что он легко принял факт о поездке в одиночку, будто встретились они только вчера и ничего общего не имели. В добавок, зная манеру общения Хеймитча, которая не меняется с годами, Локкинс можно было понять, ибо ни одна женщина не вытерпит того, что её мужчина заигрывает со всеми подряд. И Андреа не была исключением. Она лишь закрыла глаза, сосредоточившись на тех моментах, когда ей казалось, что она рядом с ним счастлива. Хотя счастье рядом с Хеймитчем — удовольствие сомнительное.       Утро наступило как всегда, с рассветом. После вчерашнего забытия Хеймитчу было, мягко говоря, нехорошо. Его походка стала нетвердой, взгляд каким-то затуманенным, а голова рассыпалась на тысячи осколков, как это было в течение долгих лет. Надо было взбодриться. Обычно ментор делал это с помощью очередной порции спиртного, но не может же он прийти на встречу пьяным. С другой стороны, почему нет? Столько лет у него даже и мысли не возникало о трезвости, а теперь вдруг вон чего! Отбросив все предыдущие пять лет жизни куда подальше, Эбернети поступил так, как ему хотелось: освежился бренди, что привело его в состояние, как он любил выражаться, интеллигентного опьянения.       В столице было так же тепло, как и в Двенадцатом. Солнце заползло в точку зенита, поглядывая сверху на чрезвычайно маленьких людей, а стеклянные небоскребы по-прежнему тянулись к небу, словно желая его поцарапать. Капитолийцы же ничем не изменились: так же расхаживали по улицам в до неприличия нелепых нарядах с чрезмерно надменными лицами. Хеймитч будто откатился на несколько лет назад. Существует прошлое, в котором оказываешься — и как дома, а тут домом и не пахло. Он с разочарованием обвел этих людей взглядом и сел в черную блестящую машину, которая приехала специально за ним. Он почему-то ожидал увидеть изменения, наверно, чтобы снова поверить в небезнадежность этого мира. Однако, многие людские ожидания оборачиваются разочарованиями. И этой проблеме есть лишь одно решение — ничего не ждать. Тем не менее, и к этому человек не приспособлен.       В Тренировочный центр, где была назначена встреча, Эбернети приехал к 13:50, хотя Плутарх четко пригласил его к 13.30. Здание нисколько не изменилось, что отзывалось покалыванием в области сердца и горечью на языке: те же холлы, те же лифты, те же диваны. В элегантном темно-синем костюме вкупе с жилетом в клетку бывший наставник Двенадцатого дистрикта вошёл в огромные двери центра. На первом этаже его встретила молоденькая капитолийка, которой было поручено сопроводить мужчину в комнату переговоров. Пока они ехали в прозрачном лифте, девушка в голубом парике молча разглядывала Хеймитча, а когда он бросил на неё взгляд, залилась краской и не знала, куда бы ей спрятать свое смущение. Выйдя на восьмом, мужчина без стука вошёл в просторный зал, на двери которого ему указали, оглянул собравшихся там людей и произнес: — Добрый день. Хеймитч пересекся взглядом с Бити и Джоанной, а после увидел её, ту, кого никак не ожидал здесь увидеть, — Эффи Тринкет. Она сидела рядом с представителем столицы в бежевом платье с золотыми пуговицами, без всяких признаков парика и сумасшедшего макияжа. Такая привлекательная, настоящая, чужая. — Здравствуйте, мистер Эбернети, — весьма официально отозвался Плутарх. Он был назначен премьер-министром страны, почему ему и было поручено провести эту встречу. Ментор сел на свободное место рядом с Энни, прямо напротив Тринкет, и принялся слушать то, о чем вещает Плутарх. — Итак, — тяжело вздохнул тот, — для начала хочу представить вам небезысветную миссис Тринкет, которая является представителем министерства образования Панема. Эффи встала с места и с лёгкой улыбкой кивнула в обе стороны от себя, дабы приветствуя присутствующих. — В министерстве встал вопрос о том, ввести ли изучение истории Голодных Игр в перечень школьных дисциплин. И мы с вами собрались здесь, чтобы решить этот вопрос. Среди нас есть победители, представляющие пять дистриктов. Решение будет принято по большинству голосов: за или против. Перед тем, как вы подпишите документ, у вас есть возможность высказаться вслух. — Я против, — незамедлительно произнес Эбернети, привлекая тем самым к себе все внимание. — Почему же, мистер Эбернети? — спросила Джоанна, чем привлекла на себя дьявольский взгляд ментора, — помнится, ваше имя было в списке тех, кто голосовал за проведение Игр среди детей Капитолия. Решили перейти на светлую сторону? Он ухмыльнулся. Эффи не могла не смотреть на Хеймитча — прекрасно знала этот взгляд. Она чувствовала какое-то единение с ним, будто они снова одна команда, и нутром умоляла его не наломать дров. — В мою компетенцию не входит отчитываться перед тобой за свои поступки, — вполне спокойно отреагировал Эбернети, — однако моё решение никак не связано с моей репутацией. Я лишь думаю о тех, кому придётся учить имена шестнадцатилетних убийц и сотен жертв, которые были убиты из-за того, что кое-кому на это было забавно смотреть. В сторону представителя Капитолия последовала холодная, даже издевательская улыбка, а затем и прищуренный, отчужденный взгляд. Сердце Плутарха охватило инеем — он почему-то представил, что это может закончится дракой. Не то, чтобы Эбернети был из тех, кто машет кулаками налево и направо, но его злость не всегда находила верный способ проявления. — Я вот, например, за, — продолжала выступать Джоанна, чем вызвала улыбку у капитолийца, — пусть знают, какого было нам, пусть учат все до последней мелочи. — Я согласен с Хеймитчем, — ответил Бити, — мы проделали огромный путь к миру, а теперь сами же сеем войну. — И что же нам совсем забыть Игры? — возмутилась Мэйсон. — Мы должны помнить, чтоб не повторять прежних ошибок, но… — начал объяснять мистер Литье. — Подождите, — протянула Джо, — готов ли ты, мистер Эбернети, отказаться от короны победителя? — колко спросила она. — Я с ней расстался лет пятнадцать назад, а ты свою, я смотрю, до сих пор не снимаешь, — съязвил ментор. — Зачем Капитолий вообще вынес такое предложение? — поинтересовалась Энорабия. — Это очень интересно, — ответил мужчина с красными волосами, поправив жёлтые очки, — детям было бы полезно знать, что было до них, чтобы понимать, чьи они потомки. — А вы не меняетесь — как подчиняли чужие судьбы своим желаниям, так и подчиняете, — произнес Эбернети усмехнулся и перевёл взгляд на Эффи. Она смотрела на него в ответ. Вдруг на душе стало так тепло, лишь от осознания, что в этой комнате есть тот, кто тебя понимает. Прочие голоса отошли на второй план. Они смотрели друг другу в глаза, наполненные нескончаемой тоской.       Как вышло так, что они оказались по разные стороны баррикад? Вероятно, дело в ошибках. В совершенных ими ошибках. Да, они много конфликтовали и имели разногласий, кидали в адрес друг друга ядовитые слова, но это все меркло и тускнело на фоне тех безумных моментов, что были между ними. Эффи, как маленькая смешная девочка, могла бы пересказывать по нескольку раз о том, как он на нее посмотрел и что сказал. Бывали и моменты, когда хотелось вцепиться в его/ее шею и придушить собственными руками, но и это судьба им простила. Не простила она лишь того, что они не сделали: не сказали теплых слов, не подарили объятья, не позволили друг другу быть рядом. Вполне возможно, в этом мире для них двоих не было места. Однако и место могло бы найтись, и сотни линий сошлись бы в одном месте, если бы они не были так глупы.       Хеймитчу хотелось ее коснуться. Вновь ощутить шелк ее кожи, цветочный сладкий запах ее духов, каким пахнут ее золотистые волосы, трепетно прижать к себе, закрыть глаза и забыть весь этот чертов мир. Небывалая нежность вдруг проснулась в его жестяном сердце. Он смотрел на нее и не мог поверить, что теперь она с той же полнотой принадлежит кому-то другому, а не ему. Говорят, что женщины любят ушами, и Хеймитч редко был красноречив или ласков. Поэтому на вопрос, за что она его любила, никто не смог бы дать ответ. Эбернети же никак не удавалось разобраться в своих чувствах, но его влекло, так влекло, что в какой-то момент он отказался от всех остальных женщин.       Победители и другие представители дистриктов наконец-то закончили собеседование, на котором Хеймитч и Эффи присутствовали только физически. Они взяли бумаги, ручки и поставили свои подписи в нужных местах и, отдав их довольному премьер-министру, который был в тот день чрезвычайно молчалив, начали покидать помещение. Эбернети был самым последним, кто сдавал свое заявление. — Джоанна подписалась против, — шепнул Хевенсби, принимая из рук бывшего ментора листок. — Я знал, что она так сделает, — кивнул Хеймитч, — Она — умная девочка, только вот иногда говорит много. Они друг другу улыбнулись и разошлись, как в море корабли.       В богатом коридоре, который был современно обставлен, Хеймитч встретил Эффи. Они оказались в метре друг от друга, пересеклись взглядами и сделали шаг навстречу. — Вот кого, а тебя я точно не ожидал здесь встретить, — сказал Хеймитч, сделав вид, будто снова удивился. — Мир тесен, — пожала плечами Эффи, слегка улыбнувшись. Эбернети почти незаметно улыбнулся ей в ответ. — Может, выпьем кофе? — предложил он, чувствуя, как холод скользит по венам. — Кофе? — изумилась женщина, зная, что её бывший коллега пьёт только коньяк и ничего менее крепкого, а тут кофе… Она призадумалась, — давай. На фоне капитолийцев она очень выделялась тем, что не была на них похожа. В её фигуре была лёгкость, женственность и та самая красота, от которой невозможно отвести глаз. Ощущая её рядом, Хеймитч стал будто моложе, сильнее; она будто вдохнула в него жизнь. Снова. Идя по улице с «вечно пьяным ментором Двенадцатого», Тринкет была уверена в своей безопасности, она словно перестала быть капитолийкой. Ей немедленно захотелось взять его под руку, как она делала, когда наставникам было поручено оказаться на каком-либо мероприятии, однако в этот раз Эффи не могла себе этого позволить — они ведь даже не коллеги. От этого стало невыносимо грустно и некомфортно.       В кафе было уютно, малолюдно и, к удивлению бывших наставников, никто не обращал на них особого внимания. Будто они были никем: без имени, без облика, без прошлого. Тем не менее, они все помнили. Помнили имена и свое замечтательное времяпровождение, все поцелуи, объятия и бессонные ночи, которые где-то в глубине души им двоим хотелось вернуть. Тринкет даже чувствовала некую вину перед своим мужем за то, что приняла предложение Эбернети. «Это же просто дружеская беседа, — убеждала она себя, когда мужчина, подойдя сзади, галантно принял с её плеч пальто, — ничего большего.» Почувствовав его близко, Эффи испугалась. По ее ребрам пробежался рой мурашек, а в груди что-то сжалось. Она испугалась, что все чувства, которые она так старательно хоронила, вновь становились частью неё. — Почему ты не взяла его фамилию? — сделав заказ, спросил Хеймитч, глядя в ее глаза. — За долгие годы моя слишком в меня вросла, — ответила та, не желая говорит правду. На самом деле она не могла представить себя с фамилией, отличающейся от Тринкет или Эбернети. Это была её болезнь, многие бы покрутили у виска, но и такое в жизни бывает. — Ты, я слышала, тоже не один, — проговорила она, скрыв свое, по правде глупое, неодобрение. — Ну да, — кивнул ментор; официант принёс кофе. — Наконец-то твоё сердце оттаяло хоть перед кем-то, — Эффи грустно улыбнулась, стараясь быть искренне счастливой за него. «Только перед тобой, — подумал ментор». — Как может оттаять то, чего нет? — сказал он вслух, опустив глаза на молочную пенку в кружке и, не делая продолжать этот разговор, перевёл тему, — ты, кстати, потрясающе выглядишь. — Спасибо большое, — отозвалась Эффи, засмущавшись, что было привычной реакцией на его комплименты. Ей было необычно приятно слышать эти слова с его стороны. Эй, Тринкет, что происходит? Очнись! Эбернети смотрел на неё очарованными глазами, такими, когда обычно мозг бывает пьян. Он почти не хмурился, говоря с ней, будто все печали и трудности отошли на второй план. Им было хорошо, так хорошо, как не было лет пять. — Ты бросил пить? — вдруг поинтересовалась Тринкет, решая прервать молчание. — Планета бы сошла с орбиты, если б я бросил, — отшутился Хеймитч, заметив, что она тоже улыбается, — но я уменьшил количество. Трудно, знаешь ли, резко отказаться от того, что долгие годы было привычкой. — О да, — протянула она, подумав не про кукольные наряды, а про него самого, — Чем же ты занимаешься в последнее время? — Помогал восстанавливать дистрикт — нужно было забыть многое после Игр, а теперь вот ребятам надо помочь. А ты? — Работаю, — ответила женщина, — после революции мне тоже нужно было занятие, чтоб отвлечь себя, а теперь это уже как хобби. Вот никак даже в гости к вам не могу приехать. — А Китнисс с Питом приглашали же тебя, когда присылали письмо, что ребёнка ждут. — Что? — Эффи подумала, что ей послышалось, — какого ребёнка? — Моего, — в привычной себе манере выдал Эбернети, — Китнисс уже на последнем сроке. — Хеймитч, я не получала никакого письма, — в растерянности произнесла женщина. — Я тоже не почтовый голубь, чтобы контролировать эти дела, но Пит лично относил письмо на почту, — развёл руками тот. Куда же пропало письмо? Немудрено, что кому-то интересна переписка победителей и бывшей наставницы, но все это в прошлом. В прошлом все интриги и стратегии. Все осталось в прошлом, и даже тайные отношения между этими двумя чрезвычайно разными людьми. — Может, Себастьян положил куда-то почту… Она не могла прийти в себя от мысли, что жизни её победителей так кардинально поменялись и что её судьба больше их не касается; Эбернети повёл плечами и снова начал загадочно на неё смотреть. Женщина никуда не могла деться от этого взгляда — настолько он был настойчивым и притягательным — и сама с удовольствием, даже с лёгкой улыбкой на губах смотрела в ответ. В его глазах не было разящего безразличия или злости, в них было нечто подозрительное, словно тихий омут. А как известно, чем тише омут, тем профессиональнее в нем черти. — Перестань так смотреть, Хеймитч, — все же решилась попросить она, — между нами все кончено. — Я бы не спешил с выводами, — он уверенно взял ее руку в свою и принялся нежно гладить ее необъяснимо холодные пальцы. Женщина руку не убрала. Она даже робко коснулась его ладони, чувствуя приятное тепло. Эффи ощущала, что делает все неправильно, что нельзя так относится к любви Себастьяна, которую он трепетно дарит, однако что-то внутри не позволяло вырвать свою руку из руки Эбернети. — Ладно, мне пора, — произнесла она, понимая, что прежняя тоска и грусть начинает поглощать её целиком. — Хорошо. Ментор оставил купюру под кружкой, поднялся со своего места и подал ей пальто. Эффи надела его и моментально оказалась в объятиях Хеймитча, от которых не смогла отказаться. Она повернулась к нему лицом, подняла блестящие от слез глаза и прошептала: — Не нужно было нам встречаться. — Потому что ты любишь его? — ему было трудно допустить этот факт, но в жизни бывает всякое. Холод пробежался по ее спине. Эффи отвела взгляд в сторону, чтобы подавить непрошеные и почти забытые слезы, и, снова взглянув на ментора, ответила: — Потому что я тебя не разлюбила. Ее голос предательски дрогнул, а дыхание стало прерывистыми. Сердце, казалось бы пустой, капитолийки разрывалось на части. Она понимала головой все до самого последнего звука. Понимала, что он оставил ее в столице перед революцией, что оставил после войны опять же в этой проклятой столице бороться со своими чувствами одну, но не могла ничего поделать против того, что ее душа к нему прикипела.       Мужчина прижал ее чуть сильнее к себе, обхватил руками тонкий стан и со всей нежностью, какая у него была, коснулся ее сладких губ своими. Эффи закрыла глаза и с полной уверенностью, что нарушает свой самый главный принцип, ответила на поцелуй. Ее принцип заключался в том, чтобы никогда не изменять одному человеку с другим. Но, если изменяешь с тем, кого любишь, считается ли это изменой? — Мне правда пора, — повторила женщина, отпрянув от него. — Ну же, Эффи, не отказывайся от своих желаний, — с такой знакомой улыбкой проговорил бывший ментор, силой не убирая рук с ее талии. — Это не мое желание! — Не обманывай, — он все еще держал ее и ухмылялся. — Не обманываю. Ты несвободный человек, Эбернети. — Почему это? Очень даже свободный. — Нет, — отрезала Тринкет, — ты живешь с женщиной. — И что? Я не люблю ее, — опроверг ее довод мужчина. — Любишь или нет — твое дело, но ты с ней спишь, — немая грусть проскользнула в ее глазах, желая вырваться из груди криком, — и я беспокоюсь не о ней, а о себе. Более того, я хочу уберечь то, что мы с тобой не сберегли. Он молчал. Она так правильно все разложила по полкам, что для контр-аргумента не нашлось места. Хеймитч убрал руки с ее талии, засунул их в карманы пальто и, чуть наклонив голову влево, посмотрел на нее так, как не смотрел никогда. Влюбленно, я не побоюсь этого слова.       Люди совершают множество ошибок, думая, что со временем все пройдет, забудется и на месте когда-то глубоких ран появится что-нибудь новое, непредсказуемо прекрасное. Но оно не появляется — на месте ран остаются шрамы и никакая буря чувств их не залечит.       К сожалению, некоторые люди понимают это слишком поздно. Говоря «поздно», я имею в виду не годы — для течения времени нет такого понятия — я имею в виду определенные промежутки времени, когда нужно было что-либо предпринять: сделать шаг вперед, промолчать, хотя говорить хотелось больше, или даже уйти с дороги, но никто ничего не сделал и за свое бездействие поплатился. Именно в такие моменты становится поздно, когда упускаешь шанс что-либо поменять, когда останавливаешься на полпути или запрещаешь себе быть настоящим. И тогда рядом уже нет человека, которому можно было бы отдать свою любовь, с которым ею можно было бы поделиться. Тогда человек чувствует себя несчастным и миру этому ненужным. — Ты уверена, куколка? — как в старые добрые времена спросил Эбернети, когда оба уже вышли на улицу. На привычно шумную улицу столицы, которой ни до кого нет дела. — Да, — не мешкая, ответила Эффи. — И не будешь жалеть? — Слушай, Эбернети! — она вспыхнула, — Ты же не пожалел, когда бросил меня, и даже потом, когда не вернулся! Ты не пожалел! Сколько же боли накопилось в ней… Она хотела было схватить его за грудки и выместить свой гнев по адресу. — Ты не знаешь, что пережил я, — сдерживая свое недовольство, процедил Хеймитч. — Да ты что! — разведя руками в его манере, воскликнула бывшая сопровождающая, — и что же ты делал? Напился в очередной раз и жалел себя! Ты чертов эгоист, Эбернети! — Но ты сказала, что любишь меня, — пожалуй, это был его последний козырь. Мужчина с некой надеждой посмотрел на нее, попытался даже улыбнуться, но все было тщетно, ибо она пылала. И пылала не любовью, а гневом. Хотя, возможно, нет ничего опаснее любви.       Эффи подошла близко к нему. Так, то ощущала его дыхание и, казалось, слышала стук его сердца. Она заглянула в его холоднющие глаза, грустно улыбнулась и произнесла: — А заслуживаешь ли ты этого? Ментор промолчал. Не удостоившись ответа, Тринкет отвела глаза в сторону, чтобы сдержать слезы, и добавила, скрепя сердцем: — Прощай, Хеймитч Эбернети.       Она поймала такси и уехала. У Эбернети на груди заскреблись кошки, захотелось угомонить их каким-нибудь спиртным. Он был в недоумении — она его послала. Никогда она не могла позволить себе отказать ему, потому что ее к нему тянуло магнитом. А тут та запуганная Капитолием Эффи нашла в себе силы и оттолкнула того, кто был дорог ее сердцу, но явно того не заслуживал. Хеймитч за свои полвека никогда не чувствовал себя таким чужим. Чужим той женщине, которая вдруг стала чужой.