Моё творение

Неприятная, холодная атмосфера окутывает мужчину, уверенно следующего по длинному подземному коридору. Твердый каблук изношенной обуви отстукивает умеренный ритм, создавая собственную, пугающую в глуши, мелодию. Фонарь, неуверенно повисший в дрожащих пальцах– единственный источник света, что норовит с минуты на минуту полностью погаснуть, принуждая быстрее искать нужную дверь. Ребристый ключ с железными завитками и изображением лозы, вьющейся по тонкому, острому стеблю розы на кончике идеально вписывается в замочную скважину старого замка, что ещё не успел заржаветь, в отличие от других. Возможно, именно поэтому Чонгук выбрал эту комнату, ну, и, конечно, из-за толстых, сухих стен и полной звукоизоляции, что, на самом деле, была бесполезной, но Чон не признавал этого, отпирая заветную дверь и проходя внутрь. Там, где на вековых крюках, торчащих неприемлемо криво из потолка, висят прочные узлы веревки, что кровавыми нитями оплетают дерево, можно разглядеть очертания брусков, связанных воедино по примеру человеческого тела. Опущенное подобие головы, согнутые в локтях руки, будто мученик, закованный в кандалы, ноги, висящие под невероятным углом. Чонгук старался так долго, чтобы заканчивать на полпути. —Надеюсь, ты не скучал без меня, —усмехается в пустоту и подходит к одинокому ящику в углу, доставая резной ножик и вновь оказываясь перед куклой, сделанной в человеческий рост. —Сегодня ты ещё прекраснее, —Чонгук плавным изгибом рисует острым кончиком ножа точёную скулу, смахия труху с деревянной щеки. Розовые волосы (особый каприз мастера) ворохом прядей скрывали пустые глаза, выделяющие лишь сплошной белок без зрачка и цветного ореола. Мужчина нежно, почти любовно зачесывает пряди, поглаживая у основания. Он самолично выбирал лучшие, нежные волосы для своего творения, присматриваясь к каждой девушке, парню и ребенку на улицах, в барах и клубах, выискивая те самые. Пускай пришлось помучиться, прежде чем «одолжить» их, но теперь кукла не выглядела так ужасно, вроде, улыбаясь даже от небольшого человеческого сходства с создателем. На улице холодно, сыро от недавнего дождя и, на удивление, спокойно среди одиноких надгробий, что в свете луны взывают в глубины бледными отражениями лиц. Чонгук любил это место, именно здесь он мог быть с семьёй, все вместе, каждый вечер встречаясь друг с другом и разговаривая. Пускай другие считали это устрашающим, но парню нравилось. Он лениво закуривает, опираясь о косяк покосившегося дома, лаская фильтр губами и вертя сигарету в мозолистых пальцах. Вдали мелькают огни спального района, а ещё дальше разместились высотки. Странно, что кладбище так и не снесли, но, в любом случае, ему это только на руку. «Чимин» — коем именем назвал он куклу, сегодня был явно несговорчив и вовсю вертел головой, не собираясь отвечать на вопросы Чонгука, что тот аж расстроился и от досады вновь взялся за старую вредную привычку. Рука касается прохладного надгробия, отличающегося своим красным цветом от всех остальных, и с фотографией непозволительно молодого юноши, ярко улыбающегося чему-то постороннему. Могила уже давно иссохла, втопталась земля и краска начала сходить с камня, вынуждая брюнета раз за разом подкрашивать его, стараясь не попасть и каплей на цветную фотографию, которую разукрасил сам, чтобы его мальчик не выглядел бледным рядом с ним. —Ты скучаешь здесь, я знаю, —печально извещает мужчина, опираясь спиной о другое надгробие, присаживаясь напротив фотографии, и ласково пробегается пальцами в районе глаз на фото, после спускаясь к губам, и сам невольно облизывается, вспоминая, как не умело, но от того не менее прекрасно ласкался тот своими тогда ещё теплыми, алыми губами, на которых играла кровь, о его, всё ещё вечно холодные и покусанные. —Наверное, грустно изо дня в день общаться лишь со стариками да старухами. Но ничего, опомниться не успеешь, как мы вновь встретимся, —Чонгук небрежно озирается в отвращении, переходя к щеке на фото, и без сомнений оставляет поцелуй в районе лба, ощущая, как губы неприятно холодит камень. Закупиться нужными инструментами не составляло труда, но продавщица всё его прибывание в строительном магазине косо поглядывала, хмурясь и не понимая, зачем парню понадобилась стойкая краска исключительно цвета кожи и почему тот скупил почти весь инвентарь не только ножей разного размера, но и несколько метров тонкой, не пригодной для строительства, красной верёвки. —Спасибо за покупку, —дружелюбно улыбается та, выпроваживая клиента, и со звоном колокольчика над дверью будто расслабляется, якобы сдерживаемая тисками до этого. «Не приходите ещё» –хмыкает та, боясь, что странный мужчина сможет что-то сделать с ней и своим специфическим набором. Зайдя в продуктовый и в ещё парочку мест, прикупив очередную книжку фантастики, где подробно рассказывалось о выдуманных на первый взгляд заклинаниях и глупых обрядах, Чонгук со спокойной душой присаживается на водительское сидение своей машины, замечая, что оставленный телефон горит пришедшим сообщением. Видимо, опять неугомонный Тэхён — единственный, более ли менее не страшащийся его друг, так как сам не от мира сего, пишет о очередной ссоре со своим парнем, что вечно не даёт ему прохода и зачастую препятствует их встречам, считая, что Чонгук будет добровольно трахаться с чужим парнем, когда у самого сердце бьётся в неумолимом ожидании, а руки предвкушающе сжимаются, ожидая, когда вновь смогут ощутить того, кто сейчас покорно ждёт своего часа. Однако после увиденного руки перестают держать телефон, что падает где-то у ног. «Любимый» <i>Я скучаю, Гук-и… Пальцы хаотично вплетаются в волосы, сильно оттягивая, а растерянные глаза бегают по рулю и приборной панели. Нижняя губа дрожит, когда руки тянутся к телефону, просматривая сообщение ещё раз и ещё. Палец так и тянется нажать на кнопку вызова и брюнет просто не может остановить себя от желания, на всякий случай убирая ладонь от ключа, вставленного в зажигание. —Ответь, — в бреду шепчет Чонгук, буквально чувствуя, как мелкая капля надежды приобретает океан у него в груди. — Чимин, это ты? Малыш, скажи что-нибудь, прошу, — он всхлипывает, кусая губы и не зная, что следует сделать. Неужели его малыш всё ещё с ним и всё время слышал, как Чонгук разговаривал с его фотографией и наблюдал, с каким энтузиазмом тот мастерил куклу, в отдалении напоминающую черты его лица? Сам факт того, что кто-то всё же взял трубку, подогревает интерес, заставляет задержать дыхание и внимать каждому шороху, что может воспроизвести абонент. —Чон-и, —голос плаксивый, что резко обрывается звуком падающего телефона. Чонгук подскакивает, хватаясь за шею, чувствуя, что комок в горле от накативших слез перекрывает кислород. Шумно сглатывает, активно гоняя воздух через лёгкие, и пытается осознать, что произошло.</i> Это был не сон, ведь так? Это просто не могло быть сном, ведь он так ясно помнит каждое своё движение в тот день, каждую эмоцию и особенно остро — что испытывал мгновениями ранее. Но даже телефон молчит, стерев сообщения и звонки, на пару с кроватью пытаясь убедить, что это гребаный сон, но настолько реальный, что хотелось остаться там навсегда, если Чимин был бы рядом. «Чон-и» –произнесенное в тот момент напомнило роковой день в одной из дорогостоящих больниц Сеула, где состоятельные уроды приходили на обследование и с простой душой заглядывали в приоткрытую дверь, замечая юношу, стоящего на коленях перед кроватью, и более молодого, бледного мальчика, слабо сжимающего протянутую руку старшего. «Это не больно» — тихо произнёс тогда Пак, смотря невидяще в сторону и лишь спустя пару секунд, утерев влагу с глаз, Чонгук замечает бледное, мертвое лицо мальчика и как одинокая, горячая слеза вытекает из уголка глаза, стекая вдоль виска. —Чимин? Открой глаза, слышишь? Не засыпай, пожалуйста, только не оставляй меня здесь! —отчаянно кричал Чон тогда, крепко сжимая в руках тонкое, остывшее тело подростка, утыкаясь носом в макушку, сохранившую запах клубничного шампуня. Однако его уже никто не слышал, не видел и не чувствовал касаний, безвольной куклой повиснув в его объятиях. Всё произошло как в тумане, который пеленой застилал глаза. Буквально полгода назад они заливисто смеялись в одном из дешёвых кафе, на пирожное и чай в котором наскребли по карманам. Прятались за углом дома Чимина, скрывая ласковые поцелуи под грузными ветвями плачущей ивы и усердно таили от родителей мокрое белье от их встреч, стирая самостоятельно. Казалось, что такой круговорот влюблённости не мог прерваться, если бы Чимин не заболел. До этого он с родителями ездил к морю и выяснилось, что редкий вирус сновал по его берегам, не обойдя стороной и мальчишку. — Что с тобой? — к сожалению, Чонгук зашёл совершенно не вовремя в туалет, где Чимина буквально выворачивало наизнанку, а сам мальчик трясся от спазмов. Младший тогда отпирался от помощи, бил по рукам, чтобы не прикасался, считая себя грязным и некрасивым для брюнета, но тот продолжал стоять на своём, присаживаясь рядом и гладя по спине, убирал волосы с лица, а после обнимал, чувствуя, как слезы увлажняют его плечо. После всё, вроде, успокоилось. Пак начал пить витамины, его здоровье улучшалось и педиатр прогнозировал простой грипп, пускай и запущенный, но излечимый простыми антибиотиками. Гук не может забыть и того, когда, в очередной раз прижимая блондина к стволу ивы после школы, при поцелуе на языке почувствовался чрезмерный поток крови, что не появлялся в таких количествах, когда один из них случайно прикусывал губу другого. Чонгук не смотрел на то, что остро боялся крови, не обращал внимания и на то, что ноги и руки казались ватными, пока бежал к дому с Чимином на руках и не мог забыть, какими испуганными показались родители, увидев сына, чья грудь была залита красным. После Пак перестал выходить из дома, пропускал школу по просьбе родителей, но продолжал общаться с Чонгуком, чего запретить они никак не могли, ведь их мальчику становилось лучше, а глаза сияли блеском, пусть и по отношению к другому мальчику. Чон подбадривал, наивно верил в лучшее и продолжал находиться рядом, даже когда было тяжело. Прошло два месяца и Чон почти перебрался жить к возлюбленному, а их родители начали налаживать контакт и не редкостью было, когда отец упорного и непробиваемого Гука оставлял деньги родителям Чимина, чтобы сын не объедал их семью. Тогда его устраивало даже местечко на холодном полу, рядом с кроватью Пака, к которому перебирался по ночам, не слушая, что может заболеть тоже, чего, к сожалению, так и не произошло. Его привезли в больницу в тяжёлом состоянии. Эта новость была неожиданной, застала врасплох вновь пришедшего Чонгука в дом младшего. Он не спал, почти перестал есть, уживался в коридоре рядом с палатой, как верный пёс, пока врач с тяжёлым вздохом не разрешил ему спать в палате на свободной кушетке и услужливо не предложил одеяло. Частые обмороки и потеря памяти стали верными союзниками худого, мертвенно бледного мальчика, дышащего через кислородную маску в окружении тысячи проводов и приборов рядом с собой. Изредка, но ему разрешалось снимать маску, чем и пользовался Чонгук, лишь бы поцеловать родные губы, лично убедиться, что он ещё дышит и сердце бьётся. «Уйди, мне невыносимо, что ты видишь меня таким» –не сдерживается Чимин после очередного поцелуя, каждое слово даётся с трудом и отзывается болью во всём теле. —Что ты такое говоришь? Ты скоро поправишься, малыш, и мы поедем домой, закроемся у меня в комнате и будем играть в приставку, ты же помнишь, что так хотел в неё сыграть? —Пак кивает задумчиво и расслабляется. Такой наивный, маленький ребёнок, чью жизнь нещедяще забирает смерть, протягивая костлявые руки, от которых Чонгук упорно отбивался, не желая делить Чимина с кем-либо, но не может не заметить клока блондинистых волос у себя в руке, когда они обнимаются. Это треклятое «Чон-и» было последним, что на выдохе прошептал Чимин прежде, чем его рука выскользнула из дрожащих ладоней парня. Пусан — город, где они впервые встретились и расстались, стал чуждым, буквально врагом для отчаянного Чонгука, что без должного разрешения или просьбы у родных собрал всё необходимое и уехал подальше от улиц, кафе и магазинов, где каждый неровно поставленный стул и любой официант напоминает, злорадно усмехается и заставляет со слезами бежать от туда. Много воды утекло с тех пор, но как говорится: «Любовь не может быть второй, но может быть последней». — Чувак, ты окончательно поехал, — со смешком, больше нервным, чем простодушным отзывает Тэхён, опрокидывая очередную стопку, и морщится в очередной раз от кислинки лимона, что притуплял ожог во рту от выпитого. Они сидели в затхлом баре на краю города, куда было более удобно доехать обоим, ведь Ким наотрез отказался ехать к самому Чонгуку, что поселился в старой мечети, где раньше коротал свои дни сторож, что был заядлым алкоголиком и утверждал, что каждую ночь из могил поднимались скелеты и играли с ним в кости. Словом, он ни разу и не выиграл у мертвецов. — Возможно, — раздраженно пожимает плечами Чонгук, небрежно откидывает от себя высокий бокал с пивом и просит долить, стуча ногтями по деревянной стойке, раздражая этим звуком рядом сидящих, ведь тот был непозволительно громким. —Знаешь, можешь меня хоть на кол посадить, но я не понимаю, почему ты всё ещё страдаешь, —не замечая на себе осторожного взгляда и сжатых челюстей, Тэ продолжает без опаски, надеясь, что друг образумится после его слов. —Прошло уже столько лет, а ты убиваешься по какому-то мальчишке из детства. Да, история не из лучших и не блещет счастливым финалом, но ты не думаешь, что не стоит тратить жизнь на то, чтобы лелеять мысль о том, что он снова будет рядом? Оглянись, вокруг столько привлекательных и исключительных личностей на любой вкус и цвет. Вон, посмотри, даже та брюнетка к тебе неровно дышит, а ведь она не знает, что потенциальный участник её мокрых фантазий сходит с ума по трупу, —резкий хлопок ладони о столешницу прерывает тираду Тэхёна, что ошарашенно, на грани испуга воззрился на Чона, возле которого буквально сияла черная аура. Зрачки расширились, ноздри ходили ходуном, а вены так и норовили прорваться через тонкую кожу запястий, когда Кима схватили за грудки. — Обязательно посажу, только времени сейчас нет. О, уже без пяти одиннадцать — самое время «сходить с ума по трупу», —обиженно скалится Чонгук, осознавая, что даже друг, чьи встречи и прогулки он исключительно ценил, холил и лелеял с тех пор, как тоска начала разъедать, отвернулся от него. Слова этого человека, что долгие годы поддерживал, утирал слёзы и убеждал, что всё будет хорошо, шли порознь с ним прежним и от этого становилось больно. Теперь, кажется, брюнет остался совсем один, поэтому подскакивает на ноги, быстро следует к выходу и опомниться не успевает, как уже сидит в машине, направляясь к дому, чувствуя, как болит сердце. И лишь марионетка, податливо следующая за движениями нитей, всегда ждёт его на своём месте, приветливо скалится и подставляет щеку, руку или тело, радуясь новому изгибу своего деревянного бруска. Чонгук понимает, что, возможно, браться сегодня за нож в дёрганном состоянии была не такая уж и хорошая идея, когда режется в очередной раз, отбрасывая лезвие в сторону, старательно слизывая капли из ранки. Работа не шла уже третьи сутки, а мужчине не хотелось встречаться с возлюбленным в холодную пору, которая настанет уже совсем скоро, когда им суждено было разойтись. —Скоро, совсем скоро вы встанешь на ноги, крошка, —всхлипывает брюнет, лаская пальцами деревянное подобие живота, и запивает горе алкоголем. Идти к могиле сегодня не хотелось, ведь если Чимин с малой долей вероятности, но слышит его, то, наверняка, не захочет видеть возлюбленного с красными, опухшими глазами и израненной рукой. Он постарается придти туда завтра и не лить слёз, а спокойно поговорить с мальчиком, если это будет возможно. В одной из иностранных книг ясно описывается ритуал, который проводила девочка, жившая трудной жизнью и в раннем возрасте потерявшая брата, что запомнился ей на годы вперёд. Вскоре умерли и родители, оставив девушку одну с хозяйством на плечах, неуплаченными долгами и без гроша. Тогда она и решилась вызвать брата, чтобы он помог и обогрел, чтобы ещё хоть на мгновение увидеть родственника и понять, что её слышат, её не оставили и все ещё наблюдают за жизнью на земле, обеспечат мирную жизнь на том свете. Неопытная, глупая девчушка не умела владеть инструментами, в дровнице не было брёвен, чтобы создать точную копию своего брата, поэтому та решила призвать его душу в одну из своих кукол, что валялись грудой хлама на чердаке. Она выбрала самую красивую, с красными лентами в косах, и начала читать заклинание. По-началу невозможные крики оглушили девушку, стоны боли оседали на её слуху, а глаза куклы озарились красным. Цвет кожи начал приобретать бежевый оттенок, на пластмассе начала нарастать кожа, однако безделушка не могла выдержать напора взрослого духа в своём маленьком теле и разлетелась на части, зато неупокоенная душа брата всё же была рядом с сестрой и та могла слышать его. Сначала это был неоднозначный вой ветра, но после начали слышаться слова, а после предложения. Чонгук не собирался читать про то, что дух оказался злым и медленно высасывал жизнь из её хрупкого тела, а потому в тот вечер загорелся идеей — одной мысли, что Чимин может быть рядом, хватало, чтобы пойти на такой риск. Для совершения обряда Чонгук, как не странно, выбрал символичный день Хэллоуина. Когда дети и взрослые будут ходить в комичных и ни разу не устрашающих костюмах в поисках конфет и развлечений, не догадываясь, что немного поодаль, на старом кладбище будет происходить настоящая магия. До судного дня оставалось чуть меньше сорока восьми часов и Гук как заведённый повторял слова, нужные для призыва, сидя в подвале и исправляя малейшие недочёты, способные исказить прекрасное лицо возлюбленного. Марионетка получилась хрупкой, утонченной и изящной в своих изгибах, максимально приближенной к тому нежному образу, когда Чимин цвел и пах, был способным смущаться, и Чонгук не удержался — нанёс немного розовой пудры в районе скул мягкой кисточкой, после любовно размазывая её по дереву. Волосы марионетки были чистыми, по-прежнему розовыми и непозволительно мягкими. Пак говорил ни единожды, что, когда подрастёт, но покрасится в розовый и будет ещё более красив для своего парня. Глупый тогда не понимал, что само его существование грело душу Чона. —Помнишь, когда мы гостили у моей бабушки, то ты наелся персиков и лежал с аллергией половину лета, не зная, что у тебя непереносимость к ним? —Чонгук сдавленно смеётся, кусая губу, и терпит холод через рубашку, прижимаясь к надгробию, лаская пальцами фотографию, и фалангами проводит по цифрам внизу. Всего пятнадцать лет выделил всевышний на счастье малыша с белокурыми локонами и веснушками, усыпающими его маленький носик и щеки. Чимин часто жаловался, что на фоне его медовой кожи это выглядит страшно, а Чонгук, в свою очередь, запрещал замазывать их тональным кремом, но если это происходило, то заставлял смывать всё это безобразие под его чутким присмотром. Кажется, мужчина и не жил до этого. Будучи совсем ребёнком, любил забавляться со сверстниками, играл в приставку, читал комиксы про супер героев и забегал без цели в раздевалку для девочек, просто чтобы напакостить вредным особам. Он рос, интересы менялись, как и время, которое принуждало поступать в среднюю школу. Гук тогда плакал перед днём знаний и не желал вновь сидеть за партой после целых трёх месяцев отдыха с дипломом выпускника младшей школы. Ох, как он тогда пожалел о своих капризах. Его сонный взгляд на линейке привлёк низкий мальчик, чьи волосы были собраны в хвостик, а нежно голубой костюм выделял среди остальных одноклассников. — Эй, ты чего плачешь? —Чонгуку тогда было плохо и живот крутил, но вместо пустого туалета обнаружил того паренька, что печально опустил голову, а его тонкие плечи подрагивали наравне со всхлипами. «Мальчики смеются надо мной и обзывают девочкой» — удивленный чьим-то присутствием, Чимин тогда заинтересованно поднял взгляд на незнакомца и принял платок из его рук. — А что плохого в том, чтобы быть девочкой? —Пак обескуражено выдохнул и с замиранием сердца слушал Чонгука. Мальчики тогда не понимали, что такое неловкое знакомство послужило началом чего-то большего, светлого и убийственно прекрасного для них двоих. Сегодня мужчину вновь тревожили сны о Чимине, где мальчик не плакал, как было раньше, а смеялся, нежась под солнечными лучами на поляне в деревне дедушки, в окружении ромашек, чей запах любил Гук, но самого его там не было. Но, всё равно, он счёл это как добрый знак к обряду, который собирается провести по истечению десяти часов вечера. Свечи и коробок спичек вместе с детской книгой лежали на столе, пока брюнет старательно потел, занося тяжёлое надгробие в маленькую комнату с куклой, подвешенной к потолку. Тэхен звонил пару раз, но как бы мужчина не желал услышать его голос, он всё ещё был обижен, хотя и было приятно, что близкий человек не бросил его, пускай и считает идиотом. Когда луна в своём полном свете на безоблачном небе проникла сквозь грязное окошко под потолком в помещение, для обряда всё уже было готово. Чона ещё потряхивало, руки не слушались, голос дрожал. Сердце отбивало бешеный ритм и непонятно, из-за томительного предвкушения встречи или страха, что всё пойдёт крахом. Он откладывает в сторону книгу, перед этим ещё раз повторив слова и, смотря прямо в улыбчивые глаза фотографии, произносит их, будто мантру, приложив к подбородку ладони, сплетенные в крепкий замок. Обстановка накаляется и звук треснувшего стекла разрывает повисшую тишину. Трещина быстро расходится по стеклу с неприятным треском и один из тысячи осколков падает прямо у колен Чонгука, отражая свечение оставшейся, не потухшей свечи на подставке. —Хорошо, всё хорошо, это прекрасно, —убеждает своё сердце испуганный брюнет, прикладывая ладонь к груди, и раз за разом перечитывает две строчки, опуская глаза, а после и вовсе зажмуривая их. Знаете то чувство, когда уши на мгновение закладывает и тонкий писк звенит в голове? Так вот именно это ощущает сейчас Чонгук, однако эта тонкая нить постепенно завязывается в неимоверных размеров узел, пронзая острой иголочкой в самую глубину, вынуждая брюнета упасть на бок, с силой прикладывая ладони к ушам в тщетной попытке унять свист. Последняя свеча затухает от потока ветра, обдавшего сожмуренное лицо Гука, который порывался выйти, однако продолжал лежать в центре комнаты, не поднимая глаз. Осознание приходит медленно, подкрадываясь спины, и сознание так же вяло покидает его прежде, чем он сможет увидеть в отражении маленького осколка у своих колен красное свечение глаз. Брюнет тихо стонет, хватаясь за звенящую голову, и терпит боль в теле, поднимаясь на ноги. Тело ватное и будто готовое следовать за любым ветром, а голова пуста. На мочках ушей застыла корочка алой крови и Гук в раздражении стряхивает её. Кажется, лишь разбитое окно и звон в ушах напоминают о случившемся ранее. На улице ещё темно, видимо, мужчина отключился лишь на пару часов, так как лишь первые проблески восхода мелькают на могилах. —Чимин? —оглядываясь на фотографию, он невольно задерживает дыхание. Лицо полностью стерто с камня непонятно чём, но ни одного, даже самого тонкого слоя пыли нет под самим надгробием. Рядом валяются осколки подсвечника, сделанного из вековой стали, и остывший воск истлевших свечей, что потухли, как помнил Чонгук. В любом случае, это не так важно, как-то, что лицо марионетки будто исказилось, стало печальным и… живым? Он подходит ближе, чтобы лично убедиться, что нарисованные глаза приобрели красный оттенок. Руки замерли в совершенно другом положении от того, что было раньше, и несколько тонких нитей спутались на крючках у потолка. —Ты… слышишь меня? Слова даются с трудом вместе с комком тревоги, когда мужчина опускает куклу в свои руки, закрепляя нити маленькой заколкой за спиной игрушки. Так смешно, что слезы сами скатываются по щекам. Видимо он действительно сошёл с ума, решив, что душа может оказаться в ком-то бездушном, не предназначенным для этого теле. Сжимая марионетку в руках, Чон судорожно дышит, вдыхая запах волос, что пахнет лишь деревом и лаком для полировки, кусая губы до крови. Не получилось, он облажался. Оказывается это действительно невозможно — вернуть того, кого страстно желал на протяжении многих лет, того, чьё сердце давно не бьётся, а остатки костей гниют под толщей земли. Он не чувствует боли, ударяясь затылком о каменную стену позади себя, и плачет в голос, от отчаяния, от печали и грусти, от осознания беспомощности и того, что он действительно остался всеми брошенным. —Чимин-и, за что ты так со мной? —поднимая голову вверх, извещает, не переставая отчаянно сжимать в руках куклу. —Что я тебе сделал, чтобы ты заставлял меня так страдать? Почему ты ушёл, не спросив, хочу ли я этого! —костяшки стираются в кровь от того, что мужчина слишком быстро, не жалея, ударяет каменный пол и откидывает куклу прочь, сжимая свои волосы, и обезумевшим взглядом смотрит перед собой, не веря, не желая верить, что это конец. Прошла неделя с тех пор, как прошёл Хэллоуин. На столе на кухне уже не счесть бутылок, а полы, кажется, заплыли горками пепла от сигарет. Эти простые людские «хобби» не приносят и капли удовлетворения. Только ощущение, что ты медленно, мучительно долго умираешь, будто уже на грани, но невиданные силы удерживают в сознании, заставляют питаться и ходить в туалет, изредка спать и продолжать убивать себя. Он уже который день спит в том самом подвале, довольствуясь старым матрасом и холодом из разбитого окна. Оказывается, жить без контакта с внешним миром так просто и легко, не нужно лишних слов и эмоций, бесполезного общения и вида, что у тебя в жизни всё просто замечательно. Чон начал понимать это буквально днями ранее, когда в очередной раз наблюдал за воронами, что прилетали на кладбище из-за запаха гниющих остатков, и, вроде, находили одну или две крысы, а после, насытившись, улетали прочь. Наверное, Чонгук хотел быть птицей. Свободно летать по краям, наслаждаться пейзажами и, возможно, никогда не встречать белокурого мальчонку, из-за которого так ноет в груди. Очередной день у мужчины начинается ближе к четырём утра, когда он заставляет себя открыть глаза с привычной болью в голове от выпитого. Он встаёт, отряхивает землю и листья с одежды, что налетели ночью, и разминается, прогибаясь в пояснице. Выходит из комнаты, даже не замечая куклы, покорно следующей за хозяином. Чонгук опустошает целый графин с остывшей, ледяной водой, приятно щурясь от влаги в пересохшем горле. Всё же утро может быть относительно приятным. Дальше он идёт в ванную, чтобы смыть этот отвратный смрад за шесть дней, что он не выходит из подвала. Окуная лицо в теплую воду, которую, на удивление, ещё не отключили, Гук долго вытирается полотенцем и собирается зайти в душ, начиная стягивать грязную, полностью испорченную рубашку, но мимолётное, нежное касание к его тёплому плечу вынуждает замереть. Сбивая от неожиданности всё, что было на раковине, рукой, брюнет резко поворачивается и застывает с приоткрытым ртом — его кукла, деревянная марионетка стоит перед ним, глаза внимательно изучают лицо, бегая по губам и щекам, а уста исказились в улыбке. Она больше не казалась деревянной, а будто обтянутой тонким слоем бежевого бархата, что ласкает ладонь мужчины. Волосы в хаотичном ворохе, неуверенно подкошенные ноги и плечи, сильно оттянутые назад. — Чонгук? — со скрипом выдаёт кукла игрушечной челюстью совершенно без какого-либо управления, а после падает, запнувшись о собственные нити. — Чимин? Это действительно ты? — легко подхватывает и усаживает после прямо на край ванны, садясь на корточки. Нежно убирает прядь волос, что, будто, стали мягче, а кукла поддаётся касанию и трепетно прикрывает глаза, когда ладонь оглаживает щеку, ставшей мягкой из-за тонкого слоя мышц, оплетших дерево. — Как? — марионетка ошарашенно поднимает руки, полностью оглядывает себя, не переставая держаться за плечи брюнета, и кусает деревянные губы, крепко впиваясь острыми зубами, и немного надрывает полотно кожи под нарисованным контуром. — Осторожнее, детка, — не желая отпускать от себя, Чон с куклой на руках следует в холодную спальню, мягко кладёт на смятую постель и достаёт нитку с острой иголкой пастельного цвета, ловко зашивая надрез, догадываясь, что духу не может быть больно физически. — Не стоит портить моё творение. Кукла издаёт звук, похожий на всхлип, и подаётся из последних сил, обнимая мужчину слабыми руками, и Чонгук чувствует, как его душа обливается слезами в пустом теле. Он и сам не может сдерживаться, лаская волосы, наслаждаясь ощущением нежной спины под пальцами, и укладывается рядом, умиротворенно прикрывая глаза. В голове рой вопросов и ни один из них так и не был озвучен. Чонгук начал сомневаться, действительно переживать по поводу того, вызвал ли он нужного духа? Чимин никогда не ходил за ним хвостом, пускай это и можно было скинуть на «соскучился», но противная дымка сомнения застилала глаза. Также он не помнит ни единого момента из своего детства, до того, как встретил Чонгука, но что сам рассказывал раньше. Чимин будто стал пластинкой, запрограммированной лишь теми рассказами, которыми мужчина питал душу у могилы возлюбленного. Ощущение пустоты и полного отчуждения наполняло при одном взгляде на марионетку. Чонгук начал бояться её. Ночами приходилось спать, крепко прижавшись щекой к виску, и обнимать со спины, чтобы кукла не смогла повернуть голову. Черт бы побрал брюнета сделать её так, что она полностью поворачивается на сто восемьдесят градусов. Словом, он тогда чуть инфаркт не схватил, когда проснулся посреди ночи и заметил красные глазницы, взирающие на его подбородок. «Демон» — подумал Чон и эта мысль буквально открыла глаза. Кукла не позволяла прикасаться к нитям, которые ведут её конечности, и постоянно улизала из виду, когда было нужно. Зеркала. Она никогда не появлялась в них, утверждая, что якобы «Чимин» в её пустом теле не желает наблюдать за телом, перевязанным нитками на сгибах, считая, что если Чонгуку и так нравится, то этого достаточно. А Гуку не нравится, ой как не нравится. Видимо, он в юношестве недосмотрел фильмов ужасов и позволил случиться этому абсурду. Его разум был затуманен надеждой, а после и радостью, что оказалась фальшем. Умело спланированной игрой, ведущим в которой был явно не Чонгук. Со временем паранойя брала своё, мужчина начал запираться в ванной, часто уходил из дому и всё вздрагивал, когда замечал тень марионетки среди надгробных плит, которая встречала его с «работы», что на самом деле представляла из себя прятки в доме Тэхёна и его парня, куда бестия не смогла бы добраться. День не был исключением и брюнет понял, что не может вечно прятаться у друга, что и сам устал от этого, а потому решил действовать. Прежде чем выйти из машины и пойти к дому, Чон глубоко вздыхает и проверяет круглое зеркальце, спрятанное в кармане. Краем глаза он замечает тень, но никак не ожидает, что кукла так быстро появится прямо перед его стеклом, махая ладонью и приподнимает уголок губ. —Привет, крошка, —приторно сладко приветствует мужчина, оглаживая тело под рубашкой, и целует лоб, замечая, что тонкая плёночка бежевой материи остаётся на губах, и спешит стереть её, чтобы не вызвать подозрений. —Я хочу сегодня попробовать кое-что новое. —тоненько извещает кукла, сплетая пальцы с чужими, и ведёт в дом, чувствуя, как сердце человека стучит сильнее, и замечает, как тот тянется к карману, но ничего не говорит. С лёгкими прыжками и улыбкой помогает мужчине раздеться и ведёт к столу, разогревая покупной контейнер в микроволновке. —Как день прошёл? —интересуется марионетка, подперев подбородок сцепленными ладонями. Так как она сидела спиной к свету, то вид лишь красных глаз на фоне тени и голубой рубашки Чонгука не радует. Он сглатывает. —Д-да, хорошо, Тэхён, правда, надоел со своими шуточками. —Тэхен? —вцепилась она в слово и Гук вспомнил, что никогда ранее не говорил имени друга при ней. —Мой коллега, —спешно отмахивается и ждёт, пока кукла принесёт контейнер. —М-м, ясно, —она задумчиво притихает, переводя взгляд на телевизор, что неожиданно выключается. —Думаю, он нам сейчас не нужен, —деловито пожимает плечами кукла и неожиданно встаёт позади брюнета, начиная разминать его уставшие плечи. —Ну да, конечно, —они идут в сторону спальной, ведь марионетка хотела что-то показать, но неожиданно Чонгук подхватывает куклу на руки и они вместе заходят в ванную. —Ты что делаешь, малыш? —похотливо усмехаясь, спрашивает она, но от Гука не уходит из виду то, как марионетка вжала шею в плечи и полностью скрыла своё лицо за плечом старшего, что стоял спиной к тому самому большому зеркалу, возле которого он и увидел куклу живой впервые. —Тоже хочу попробовать кое-что, детка, —ставит ту на ноги, наигранно бережно поправляет свою рубашку на ней и разворачивается, принимаясь крепко держать игрушку за плечи, чтобы не вырывалась. Внизу доносится шипение и она заходится в крике, силясь вырваться и убежать, спрятаться или разбить чёртово зеркало, но хватка мужчины неумолима. «Чонгук?» —вздрагивает он, но продолжает держать. Голос, тот самый, родной и детский, всё ещё высокий и искрящийся, но печальный, тот, который был тогда в больнице, тогда… Но доносился он отнюдь не от марионетки, а поодаль, будто сбоку. Но обернувшись, он замечает лишь распахнутую дверь да грязные следы своих ботинок. Игрушка продолжала извиваться в его руках, всячески выворачивалась и скулила, но зов повторился и Гук наконец повернулся к зеркалу. Но там был ни Чонгук и ни адское выражение лица куклы, а Чимин, тот самый, с румянцем и мертвенно бледной кожей, тот, чьи плечи мужчина сейчас хотел бы сжимать в объятиях, а не держать деревянной сосуд для души в ладонях. «Гук-и» — всхлипывает Пак, отчаянно протягивая руки, но натыкается на преграду из стекла, сжимая свои плечи руками, и опускает голову. Мальчика трясёт, он плачет не сдерживаясь. Оказывается, он так же подрос, его нежные черты остались прежними за исключением пухловатых губ и щек, что приобрели нужные формы. —Ты такой красивый, солнышко, — замечает Чонгук, разглядывая любимого, и также плачет. Чимин, его маленький лучик прямо перед ним, содрогается от рыданий, но улыбка не сходит с исхудалого лица. —Как ты там? «Я скучаю, дико скучаю по тебе и раз за разом переживаю тот день, когда потерял тебя» —вытеревшись, тот продолжает: — «Я видел каждый твой день и слышал всё, что ты говорил мне. Ты меня не видел, но я лежал с тобой, когда ты приходил к могиле, и ласкал твои волосы, хотя ты думал, что это ветер и морщился, прикрываясь капюшоном. Такой смешной» —его маленький носик покраснел, а сам мальчишка сжался с миниатюрный комочек. —Не плачь, пожалуйста, и дай взглянуть на тебя. «Забавно, что даже здесь мои родители запрещают мне видеться с тобой, но вновь я их ослушиваюсь» —покорно убирает руки от лица, видимо, сжимая их между коленей, чего не видно. —Родители умерли? «Да, они не смогли вынести утраты сына и я счастлив, что увидел, как они улыбаются, пускай и здесь, но всё же» —Я тоже хочу к тебе, Чимин-и, очень, но не знаю, как это сделать. Детка, я так чертовски сильно хочу обнять тебя. «Тише, Чонгук-и, мы ещё успеем встретиться, но прошу, не умирай. Мне от этого будет в несколько раз больнее. Даже сильнее, чем-то, что ты испытываешь изо дня в день, прошу, живи, хотя бы не ради себя, но ради меня. Будь сильным» —Но я не могу! Как ты не можешь понять, что каждый день для меня — ад без тебя! —не обращая внимания ни на что вокруг, он опирается руками о раковину и разом забывает обо всём. Однако, когда вновь смотрит на зеркало, то там нет уже и следа от Пака, зато что-то острое впивается лезвием ему в спину. —Какая трагичная сцена, —усмехается бестия, толкая брюнета в плечо, что покорно разворачивается и без единой эмоции наблюдает, как острое лезвие кухонного ножа впивается в его живот, по которому начинают течь мелкие капли алой крови. Возможно Чонгук перестал чувствовать что-либо после косвенной встречи с тем, о ком грезил всю сознательную жизнь. —Но, думаю, мне стоит прервать вас. —Кто ты? —просто спрашивает мужчина, покорно следуя по подвальным коридорам, ведомый острым лезвием, упирающимся в спину. —Я твоё творение, —загадочного хрипит та, с садистским удовольствием впиваясь ножом в почку, заставляя издать стон боли. —А ты знаешь, что грань между кукловодом и куклой такая ничтожная, что и не замечаешь, как она стирается. —Просто сделай это. «Никогда не стоит возвращать тех, кто однажды уже причинил боль. Ведь они сделают это снова, пускай и не своими руками» Жаль, что Чонгук осознал это так поздно, когда собственное тело перетянуто прочными тонкими нитями, каждая фаланга отделена и заново сшита ржавой иглой и последний штрих, который остаётся сделать, — это перепрошить изгиб шеи, который марионетка сделает, но чуть позже, а пока он бессознательным взглядом осматривает пол, залитый собственной кровью, и поднимает голову к крюкам, на которых подвешан он сам. Возможно, он мог бы умереть, но упорно держится, оставаясь в сознании, и самостоятельно отсчитывает минуты собственной гибели. Ветер пробирается в помещение через разбитое окно и привычно ласкает волосы, но теперь Чонгуку известно, кто это. —Да, Чимин-и, я никогда не думал, что мы до такого дойдём, но если так, то я готов вечность быть марионеткой в твоих руках.