Шаляй-валяй!

— Эй, жлобье, чего тут-то теснитесь? Молодой денди в пестрых одеждах, с сигаретой меж большим и указательным пальцем и совершенно неприличной, деловитой ухмылкой встал перед серой кучкой людей, коих озорно окрестил “жлобьем”. — Товарищи, гляньте, гляньте же на него! Это же он! — возопила женщина в жестком сером сарафане и хрустящей от постоянной стирки рубахе. — Ох, прошу, побойтесь… кого-нибудь! Если вам мужской род так тревожит воображение, что ж дальше-то будет, а? Товарищи! Гул толпы возрастал с каждой минутой все больше. — То-то тебе сейчас достанется, предатель! — Предатель! — Западник! — Шпион! Тут предатель, который едва сдерживал себя от хохота, не по своей воле отшатнулся в сторону и вдруг оказался в крепких путах. Сигарета, торчавшая у него меж зубов, была потушена об ворот его синего, как само небо, пиджака, оставив после себя уродливую черную дырку. — Да что ж вы, товарищи, как звери? — шутки ради воззвал к толпе наш герой, сдувая пепел с груди. — Секса у вас, что ли, давно не было? Да, видно, давно! А я понял, понял, для чего вам значки-то ваши! Об вас ваш Сталин тоже сигаретки тушит и значки дарит, чтоб было чем позор прикрыть, правильно? — он засмеялся дико, нарочно разжигая недовольство. — А я так и знал, так и знал! — А тебе давно не прилетало что ли, ошибка генетики? — громом пронеслось над толпой и кануло в абсолютную тишину. Серые плечи расползлись по сторонам, многочисленные Ленины на фоне красного знамени прижались стыдливо к воротникам и тоже как будто притихли. — С кем имею честь? — спросил парень, уже принципиально повиснув на “живых” кандалах из рук двух мальчишек лет двадцати, таких же, как он сам. — На честь не замахивайся, — ответил голос. — Кишка тонка. Тут-то и предстал взору героя силуэт говорившего. Это был неимоверно худой, сухой человек со страшно умными, колючими от прищура глазами и, тем не менее, довольно складными чертами лица. Ему, казалось, тоже было не больше двадцати. Такие вообще не имеют тенденции к старению. Он стоял в дверях, распахнутых им для народа, заложив руки за спину. — А. Паша, — улыбнулся стиляга. — Привет! А я думал, не свидимся уж… Мужчина быстро обещал всех взглядом и дивным, проникновенным баритоном приказал: — Успокойтесь, товарищи, и приведите себя в порядок. Проходите на места, садитесь. Заседание начнется ровно через пять минут. — Товарищ, а с ним что делать? Добровольский холодно посмотрел на вальяжно висящего на чужих руках стилягу. — Отпустите. И дайте сигарету. — Зачем же это, Павел Алексеич? — У него сегодня трудный день. Пусть подышит перед казнью. — Так, это, перед смертью не надышисси, товарищ... — Выполнять! Это приказ. Что мы, звери с вами, в конце концов? Пустовавший минуту назад зал заседаний вдруг весь окрасился в темно-серый. Серые пиджаки распространились по всем рядам высокой аудитории, заполнив собою все пространство. Несмотря на “вавилонскую” многоярусность, свойственную университетским аудиториям, вместо кафедры внизу располагалась сцена. На ней покорно стояли на твердых стальных ногах столы, накрытые единым красным полотном и белыми кружевными скатертями поверх. Сзади по-птичьи, одним глазком за происходившим со сцены наблюдал профиль вождя. Зал продолжал наполняться. — Извините, девушка, — нежно погладив кисть девушки с двумя белыми косами и синими, как пиджак стиляги, большими глазами, он незаметно сжал ее запястье, чтобы она не убежала вслед за всеми. — А Вы, случаем, не знаете, почему Ленина, — тут он перешел на шепот и приблизился к оттопыренному покрасневшему уху, — ну, вождя нашего… почему его только в профиль изображают? — Не знаю, — растерянно ответила барышня и воззрилась снизу на предателя. Тот сразу же её отпустил, вздохнув печально. — Никто не знает. А еще кичитесь, вешаете себе всякое. И даже не знаете, почему всё так, а не эдак! Стыдно должно быть, девушка, — он покачал головой и скроил гримасу тотального разочарования. — Не тебе меня стыдить, предатель! Западник! — выпалила она и, краснея лицом и шеей, побежала в зал. Заняв место с самого краю, она через плечо воровато глядела, не последовал ли стиляга за ней. Он же жевал фильтр сигареты, сидя на выбеленном подоконнике, отряхивая пепел со своих зеленых в клетку дудочек и опираясь о белую батарею грязной пяткой шузов. Всей своей позой он показывал, что в гробу видал эту белизну и эту прекрасную страну, если бы не его великолепный, сверкающий бриолином кок цвета каштана. Он очень выгодно смотрелся на чистом белом фоне. — А что, если бы Ленин носил кок? — спросил развязный стиляга у опаздывающего товарища в серой куртке и широких штанах с высокой талией. Тот вдруг как-то неожиданно замер и стал глядеть на человека в синем пиджаке. Последний, однако, даже забыл, что есть еще кто-то, кроме него, и начал ритмично щелкать пальцами, закусив нижнюю губу и качая головой. — Если бы Ленин носил кок, Вы бы сейчас были одеты вроде меня. Стиляга распахнул глаза и восхищенно посмотрел на юношу, а спустя секунды две, цокнул языком, сказав: — А Вы — вроде меня. Парень ухмыльнулся, засунув руки в карманы. Тогда и денди свесил обе ноги вниз, продолжая при этом курить. Глядя на юношу хищно, он заправил и без того прилизанные волосы за ухо и молча ухмылялся. — Как тебя зовут, жлобенок? — спросил он вдруг, наклонив голову к левому плечу. — Антон, — ответил парень открыто. — Чего опаздываешь, Антон? — Да я не опаздываю, раз ты здесь сидишь, — усмехнулся Антон, слегка отклонив туловище назад. — Странно, что тебя не в цепях притащили. — Ну, а тебе что злого я сделал? — улыбнулся стиляга. — Ничего, если по совести. Я говорю, — паренек подошел ближе и понизил голос, чтобы его наверняка не услышали, — странно, потому что я этих людей знаю давно. Они со стилягами, как со зверьем. — А ты сам-то не боишься, что застращают? — А ты боишься? Курящий довольно улыбнулся, не выпуская сигарету из зубов. — Хорош. А меня… — Тебя зовут Арсений Попов. Знаю, — бестактно оборвал его Антон, показав правую ладонь. — Ни черта ты не знаешь, я… — дернулся было Арсений, но получил вторую ментальную пощечину. — Арс среди “своих”. Знаю и это. Нам, жлобам, многое известно. Арс скривился недовольно и спрыгнул с подоконника, прежде потушив об него бычок. — А знаешь, что-то не похож ты на жлоба. — Ну, а кто ж я? Смотри, как одет. Самый настоящий, первосортный жлоб! Тут стиляга, обходивший паренька по кругу, не выдержал и вспыхнул: — Ты уже дважды это повторил. Не много ли самоиронии? — Во мне два метра роста, так что в самый раз для самого высокого жлобенка, — ответил спокойно Антон и улыбнулся, поглядев в сторону входа в зал. — Ладно, как вы там себя называете… чувак, — сказал он, одним колким взглядом остановив стилягу у себя за плечом, — я пойду. — Стой-стой, — заторопился Арс и схватился за тонкое, но сильное запястье. — Ты хочешь сказать, что тебя там не любят? — Это еще почему? — усмехнулся парень недоуменно и нахмурился в тот же миг. — “Самый высокий жлоб”, — процитировал предатель и протянул долгое “о-о-о”, размазывая нахальную улыбку по своему лицу. — Правильно, ты же выше их всех, друг! Полагаю, что и вся грязь по уставу достается одному тебе. Самый высокий, значит, выделяешься. Вот ведь, прелесть! Антон, у которого все это время играла лишь ироничная насмешка в глазах, вдруг потускнел и мгновенно охладел к разговору. — Отпусти-ка руку. И только попробуй… Как только Арс услышал это “попробуй” в столь сладких для него интонациях вызова, да еще и от жлоба диковинной красоты, он понял, что сделает всё, чтобы попробовать. Улыбнувшись белыми своими клыками, стиляга отпустил паренька. Тот, одернув полы серой куртки, широкими шагами понесся в открытым дверям зала, но, перейдя порог, неторопливо застучал каблуками черных своих ботинок по лестнице. Стучал, однако, недолго. “Значит, где-то третий-четвертый ряд от двери”, — вычислил Арс. Он понимал, что ему бы тоже туда. Однако без него шоу никак не начнется. Поглядев на уже не идеально белый подоконник, отмеченный клетчатой “шпионской” задницей, Арс Попов без зазрения совести закинул на него сначала одну ногу, затем вторую, чтобы в адскую клоаку идти с чистой совестью, а значит, и чистой подошвой шузов. Вальяжно зайдя в аудиторию, он слегка опешил оттого, что на него никто не воззрился страшным взором, и в легком танце на американский манер проследовал дальше. Знакомый затылок он приметил уже давно. Третий ряд, четвертое место от лестницы. Остановившись напротив, стиляга проскользил задом по гладкой скамье и телом аккуратно вписался в напряженно сидящего и не видящего никого и ничего Антона. Тот страшно посмотрел на него и хотел было вскочить, но Арс дернул его куртку вниз, и парень покорно сел. А стиляга дистанции не держал и плавал в ней то дальше, то “неприемлемо” ближе. — Ну, вот и попробовал. А что, мне нравится! Такой обзор, — денди понизил голос и, оценивающе сощурив зырки, оглядел парня с головы до пояса. Его напряженность Арсению не нравилась, и он решил разбавить краски. — Да что ж ты, друг мой, не весел? Сейчас казнить меня будут, а ты чернее тучи. Хочется же посмотреть! Антон стоически отмалчивался, шевеля желваками. Не нравились ему публичные унижения, но не пойти он уже не мог, иначе занесли бы в личное дело факт, что несколько собраний подряд комсомолец Антон Шастун банально прогулял, поскольку документальных доказательств в пользу нездоровья у него не имелось. А стиляга, не сведуя, из веселья все плел свою паутину: — Прямо как брат мой, когда впервые в костюме этом меня увидел, да. Знаешь, что он спросил? “Арсений, ты чего, на улицу в этом пойдешь?” А я отвечаю: “Да”. А он такой: “Нет больше брата у меня”. А я и говорю: “Стиляга есть!”. А он возьми да и врежь мне, старшему, подзатыльник. Слабенько, конечно, да весь кок тогда разлетелся, я его второй час вылизывал! Попов приближался к Антону все сильнее, уже чуть не ложась на него. Благо, задние ряды этого не видели, поскольку сидели значительно выше. Есть все же плюсы в аудиториях с амфитеатрами, кроме гротеска, искусственно выведенного под броским марафетом коммунизма. — Ты наверняка ведь не знаешь, что мы умеем делать, да, Тон? — Знаю, — процедил юноша, вперив стальной взор в стилягу. — Никогда не уподоблюсь. И не называй меня так. — Вот это правильно, — кивнул тогда Арс и, отстав от Антона, сел ровненько, сложив руки на столике. — Ты хотел, просто забыл. Хотел и забыл. Как страшный сон. — Товарищи, тихо, мы начинаем, — провозгласил мужчина со сцены, подняв руку с бумагами. Все тут же вросли в свои кресла и притихли. Все, кроме Арсения. —… а Серж, короче, говорит, что саксофон похож на фаллос! — шептал он горячо на ухо покрасневшему, как то знамя, Антону, активно жестикулируя. — Замолчи ты, сейчас ведь с тебя и начнут! — злобно прошипел парень, вцепившись хватко в изящную кисть, норовившую лечь ему на бедро. — Быстрее начнут, быстрее кончат, м? — успокоил его Арс и облизал нижнюю губу, осмотрев бедного Антошу, уже больше похожего не на бравого сына комсомола, а на зверюшку загнанную. — К рассмотрению предоставляется дело товарища Попова, — пронеслось громче. — Арсений, встань. Стиляга впервые посмотрел в сторону сцены и удивился, насколько далеко та была. Сотни озлобленных и печальных взглядов были устремлены на него. Не смотрел лишь Антон. Он ковырял кожу вокруг ногтя большого пальца, безжалостно отрывая куски и стыдливо опуская глаза. Арсений поднялся, пригладив полы пиджака, и вышел в центр прохода. Бросив быстрый взор на парня, он шепотом позвал его и одними губами произнёс: — Don’t cry, babe. It's okay! — и сопроводил фразу характерным жестом. — Вот, прошу любоваться, товарищи. Был простой советский парень Арсений. Комсомолец, студент. Теперь перед нами стиляга Арс. Арсений натянул наивную улыбку, будто даже примерного представления не имеет, что нынче будет происходить. Скуластый, тощий предводитель с замершими глазами, словно ящер, стоял за главной чревовещательской стойкой и не отрывал от парня злого, насмешливого взгляда. — А был такой же, как мы. Носил те же одежды и ничем не отличался. Был нам братом, который искусно выполнял свой долг перед отечеством. Рвался исполнять каждый приказ, бросался в любой гадюшник, чтобы выровнять эти... бесовские стрижки. И вот, выходит, с гадинами и прижился. Товарищи, гляньте! Как легко запад охмурил героя. Еще один пример того, как не стоит поступать в нашем обществе, — Павел Алексеич пристально сощурился, оглядев задние ряды, но в ту же секунду вперился строго в Арса, и голос его стал металлическим. — Я знаю, ты не первый и не последний. Впредь ты будешь подвержен гонениям, таким же, каким сам подвергал своих нынешних “товарищей”. Всех неугодных коммунизм испепелит, сотрет в прах, и от них не останется ни следа. Ты выбрал этот путь. Обещаю тебе, он будет короток, если не одумаешься. Антон теперь смотрел на стилягу, но не потому, что смотрели остальные. Он единственный, кто не создавал гул в зале, кто не орал и не проклинал Арсения. Парню как будто сорвали шоры с глаз. Арс краем ока заметил, что он, согбенный в три погибели, хотел попробовать сбежать, и даже дал ему проход, за что получил в ответ кроткое “Спасибо”, но, право, все эти телодвижения оказались явно лишними для тихони. — Ну-ка ты, стоять! — пронеслось уже в гробовой тишине. Антон замер в испуге, но вскоре бледное лицо и сломленный дух его было обращены к сцене и отданы на растерзание глаз. Парень дрожал, не имея сил встать ровно, выпрямить спину, и не представляя, как Арс мог это выдерживать. — Назовись! — приказали ему. — Антон… — сдавленно прохрипел юноша и сглотнул ком ужаса. — Не слышу, полностью! — повторил Павел Алексеич уже менее яростно. Видно, вспомнил сам. Но ответа все равно ожидал по уставу. Парень глянул на стилягу. Тот, выпучив светлые свои глаза, качал головой и показывал, мол, “давай, жлобеночек, говори!”, а затем развел руками: “Все же свои здесь!” и издевательски ухмыльнулся. Злость пробрала Антона в ту секунду, когда глянул он на знамя в глубине сцены. Сжав руки в кулаки, он рванул таким басом, какой едва ли можно было найти у подростка, и всем стало ясно, кто он есть: — Мое имя Антон Шастун. Я хочу знать, по какому праву... Ящер довольно и кротко улыбнулся и кивнул, вдруг превратившись в заботливого отца: — Присядьте, товарищ Шастун. Сядьте. Сядьте же! — уже прикрикнул Павел Алексеич, когда Антон принципиально с каждым разом делался все выше и выше. — Приказываю Вам сесть и не позориться почем зря. Секунду назад Вы хотели сбежать, а не выяснять права. Антон медленно опустился на место, глядя строго перед собой. Импульс гнева еще стучал у него в запястьях, отдавался в шею и скручивал жилы в тугие узлы. Арс в этот миг лишь соединил руки вместе и хлопнул один раз от восхищения. Два чёрных глаза вновь перешли на него. — Арсений, ты продался за дешевые, мерзкие тряпки, простившись с остатками чести и совести. Ты обвиняешься в измене Родине и изгоняешься из нашей коммуны. Ты не достоин быть среди нас. Пока лилась эта сладкая песня, в середине которой литаврами зазвучали ноты грядущей страшной, полной страданий жизни, Арс бесстрашно, но тяжело пошел по лестнице вниз. Предводитель самозабвенно изливал свою речь, все повышая голос, а предатель двигался вперед под свой собственный ритм, подгоняемый выкриками из зала. Арсений не смотрел на лица людей, видя на периферии лишь серую стену с красными пятнами на воротничках. Дальше почему-то идти стало легче. Чем ближе он подходил к жесткому Павлу Алексеичу, тем яснее он видел в нем Пашу Добровольского, большого брата, вожатого, которого все в отряде, включая мелкого пионеришку Арса, звали просто Волей, а он за это горланил целыми днями есенинские стихи про поля и березы. “Имажинизм — вещь непредсказуемая”, — думал сам себе стиляга, спускаясь по лестнице и внимательным глазом изучая бывшего во всех смыслах товарища, самозабвенно вещавшего об уставе. Заложив руку под крыло пиджака, из нагрудного кармана Арс добыл маленькую книжечку и, дождавшись, пока Павел договорит, положил её на стол, прижав всей ладонью. Эта решимость заставила спикера прервать речь на последней точке. Шевельнув желваками и слегка выпятив нижнюю губу, Попов пожал плечами, развернулся и двинул вверх по лестнице, спрятав обе руки в карманах дудочек. Проходя мимо своего ряда, он на миг застопорился. Место Антона оказалось пустым. “Молодец, чувачок. Схватил”, — усмехнулся Арс и под враждебный гул жлобов вышел вон из зала. Москва дышала теплым июнем. Любимое время золотой молодежи. К вечеру как раз становилось чуть прохладнее, и тогда Бродвей начинал оживать, играя всеми красками. Спешно выбежав из жуткой гротескной высотки, Арс глубоко вдохнул сухой запах асфальта и свежесть парка неподалеку. Небо было совершенно прозрачным, словно стекло, на которое пролили розовую воду. Оно как будто сверкало во всей своей чистоте. Стиляга улыбнулся, вперив пристальный взор в небосвод. Всё-таки цвет привлекательный. Если бы можно было найти ткань, хоть бы немного приближенную по оттенку к небесно-розовому, Арс душу бы продал за рубаху или штаны из неё. Замечтавшись, парень вдруг одернул себя, опустил глаза и уже в миллионный раз оценил масштаб трагедии на ярко-голубом воротнике. — Чертовы… жлобы, — процедил он, растянувшись в злой ухмылке. — Шута себе нашли, эка важность. Кто ж вас обидел, что вы такие… — осекшись, бывший комсомолец притих и похлопал по карманам в поисках сигарет. Пустота раздосадовала его. Выругавшись по-английски, размашисто он пошагал через парк. Пока боевая комсомольская бригада перемывала друг другу кости на собрании, стиляге можно было особо не шнырять от куста до куста. Непривычно прямым путем, на котором радостные фонарики и огоньки, развешанные по кронам и стволам деревьев, выглядели так безопасно и уютно, Арс вышел из парка на тротуар и, задумчиво глядя себе под ноги, начал движение напрямик к хате Фреда, чувака влиятельного и все же податливого на актерское обаяние, какового у студента ГИТИСа Арсения Попова было — хоть ведрами черпай. И всё же какое-то неприятное ощущение преследовало актера. Спиной он чувствовал легкий холодок, как покалывание, будто кто-то осторожно пересчитывает ему позвонки кончиками пальцев. Тогда Арс начал петлять, но так, чтобы ему было хоть сколько-нибудь по пути. Периферийным зрением он постоянно видел какой-то силуэт, который в ту же секунду умело растворялся в тени. “Жлобий хвост, — подумал стиляга и резко остановился, вновь проверяя карманы, будто что-то потерял. — Значит, путь к Фреду закрыт”. Тут кто-то задел его плечо, да так, что Попова аж развернуло на девяносто градусов. Народу на тротуаре высыпало порядочно, все возвращались со службы, кто угодно мог толкнуть его из принципа или невнимательности. Однако обостренное внимание стиляги помогло приметить в общем потоке знакомый профиль и затылок, возвышающийся над всеми остальными. Тогда Арс, стоя на месте, не смог удержать смеха. Новый знакомый его спешно нырнул в темный сквер, а зоркий актёр, приметив и это, легкой трусцой понесся вдогонку, заинтригованно качая головой и виляя меж людьми. Тут-то ориентир окончательно исчез с радаров. Достаточно мрачный двор, по всей длине пронизанный арками, в любой из которых можно спрятаться, только раззадорил воображение стиляги. — When the sun goes down, — сладко запел он, нырнув в первую арку, — we will be together. Only you and me, my dear. My little girl, so where are you? I need you. I'll always wait for you. Чисто ленинградский колодец понравился Арсу, но того, кто ему понравился больше, он не нашел. Выбежав снова на объятую сумерками и укрытую пышными кронами кленов пешеходную дорожку, парень осмотрелся по сторонам, перебежал через автодорогу и проник в следующую арку. Даже не став проверять, он вышел из неё, нервно покусывая нижнюю губу, и бросился к другой арке. К одиннадцатой он почувствовал, что вымотан. Раз взмахнув руками, Арс прижался к стволу ближнего деревца и утомленно откинул голову назад. “Да где это видано, — смеялся он про себя, еще заинтересованно оглядываясь по сторонам, — чтобы я гонялся за каким-то жлобом?” Постояв на месте минуты две, он провел рукой по волосам, так что темная волнистая прядка упала ему на лоб, и уже безбоязненно двинул в сторону хаты Фреда. Вечерняя прохлада наконец остудила разгорячившегося в поисках Арсения. Но глаза его еще нездорово искрились этой игрой. Он был уверен, что они ещё поищут друг друга.