Ложь

      Ванда дёргает за шнурок, и жалюзи, поддавшись, скрывают мрачный октябрьский вид захламлённой различными машинами улицы. Кажется, ещё вчера погода радовала солнечными деньками, а уже сегодня…       …Ванда обрывает себя на полумысли и отходит к плите, чтобы снять вскипевший чайник. Настроение ни к чёрту, планов нет, вариантов дальнейшего благостного существования — тоже. Раскол Мстителей неслабо саданул по старым шрамам, которые никак не перекрыть кусками новой кожи. Не сработает.       Спасает подработка посудомойкой в забегаловке за углом, которая обилием посетителей не славится даже в праздничные или выходные дни. То ли атмосфера не та, то ли гастрономия хромает. Ванду это не волнует, еду она закупает в супермаркете через улицу или заказывает на дом, но это реже. Главное, что копеек, полученных за долгие тягостные вечера, хватает на оплату жилья.       Квартирка откровенно потрёпанная. Ванда обратила на это внимание не из-за банальной хозяйственности или осмотрительности. Скорее, сила потянулась к старым обоям, треснувшему на кухне потолку и скрипучим жалюзям, словно к равной по состоянию проблеме. Как бы Ванда не отрицала, как бы не убеждал её в этом Кэп, а проблемой она была, и немаленькой.       Безусловно, скрываться приходилось. Контролировать мысли окружающих — в основном, соседей и работников забегаловки. Чары плескались, как винные потоки, забираясь в разум простых прохожих, едва в их глазах мелькало узнавание, в разум таких же граждан, как тех, кого она погубила собственной безграничностью.       В дни особой апатии Ванде казалось, что Старк всё же был прав, и Мстителям была необходима предусмотрительность, границы, рамки дозволенного. Но наваждение смывало волной решительности, которую девушка будто навязывала самой себе, глядя в безжизненные глаза брата, смотрящего на неё с одной-единственной фотографии.       Сдаваться было нельзя. Пьетро бы не допустил такого. Нужно налаживать жизнь, искать новую работу, копить на свой угол и…       … если не для себя, то ради Пьетро научиться вновь свободно дышать.       Возможно ли это, когда ты — преступник, разыскиваемый всем миром?       Ответа Ванда не находила долгие месяцы. Как и не находили ответа на многочисленные сообщения и звонки члены команды Стива Роджерса. Особым рвением отличался, пожалуй, Бартон. Удручённый гибелью своей семьи, Клинт, вероятно, пытался соискать понимания. И Ванда, отчего-то, казалась ему самым близким человеком.       Ожидали ли они такого при их первой встрече, когда Альтрон поставил под угрозу всё живое? Вряд ли. Ожидала ли Ванда, что кто-то станет так же близок, как был Пьетро? Абсолютно, нет.       Их отношения изначально походили на союз двух родственных людей, вроде дяди и племянницы или отца и дочери, но всякий раз, когда их сводила судьба — или Роджерс — они открывали в собственном взаимодействии новые грани. Пугались, отрицали существование чего-то необъяснимого, отмахивались наличием семьи у Клинта и ссылались на поддержку в трудное время, но не отталкивали друг друга. Потому что нельзя так. Праведность их существования в Мстителях словно стала лозунгом жизни, выжженной глубоко внутри, на самых костях.       Этим Ванда объясняла неутолимую боль в рёбрах, едва смахивала окольцованным пальцем ворохи непрочитанных сообщений от бывшего лучника. И бывшего ли? Клинт не из тех, кто упивается собственной горечью через призму ярких бутылок с весьма однозначным в таких ситуациях содержимым. Стив бы не позволил, Сэм, Баки, даже странный Скотт Лэнг не остался бы в стороне. Все, кроме неё.       Считала ли Ванда себя предательницей? Вероятно. Сопоставляла ли она отправленное на его номер скомканное «я сожалею» с отчуждённостью и неблагодарностью?...       …В дверь постучали. Ванда отставила чашку недопитого пакетированного чая на стол и поднялась. Должно быть, курьер.       Слегка приподнявшись на носочках у самой двери, по привычке глянув в глазок, Ванда обомлела.       Прятаться не было смысла.       Замок неуверенно щёлкнул два раза, потом второй, щеколда и ржавая цепочка. Дверь натужно скрипнула, и холод пронзил Ванду. Она вновь почувствовала себя слабой истеричной девочкой из заброшенного дома полуразрушенной Заковии. Только теперь в глазах её спасителя — наставника — не плескался азарт, поделенный на уверенность. Голубые глаза светились мрачным спокойствием.       — Что, даже чаю не предложишь? — слабая усмешка отозвалась в Ванде скрежетом разбитого стекла, и она вдруг осознала, что пялится на него добрых полминуты.       Клинт Бартон промок до нитки, а Ванда даже не услышала природного стенания.       — Проходи, конечно.       Ясно выражать собственные мысли через вербалистику она разучилась. На работе и в супермаркете хватало обыденных дежурных фраз, вроде приветствия, прощания и благодарности. То ли дело выпускать их ночами через красноватые образы, хаотично прыгающие по старой однушке на отшибе маленького городка.       — Я…       — Не нужно, — голос Клинта резок, но не слишком. Движения уверены, плечи напряжены. Противиться нет сил, да Ванда и не старается. Опадает тряпичной куклой на кухонный табурет и пальцы в длинные рыжие волосы прячет, массирует, жмурит глаза, словно боится.       Пьетро осуждающе глядит с фотографии, пока Клинт, чувствуя себя, как дома — а есть ли у него теперь дом? — готовит себе чай.       — Я думала, что делаю всё правильно, — монотонно выдаёт Ванда, но голоса своего не слышит, будто под воду ушла, наглоталась и хрипит, что не разобрать.       — Ты делаешь всё правильно, — возражает Клинт.       Руки его замирают, чай сделан, но садиться за стол он не спешит.       — Я бросила тебя. Я…       — Я не за жалостью сюда пришёл, — чуть тише произносит Бартон и разворачивается, упираясь поясницей в столешницу старого кухонного гарнитура. — И не за исповедями.       В разуме Ванды мелькает мысль о том, что, несмотря на глубокую трагичность потери, Клинт держится достойно — не сравнить с ней самой.       — Тогда зачем? — голос срывается на шёпот, но повторять смысла нет, знает, что он услышал. Даже алые щупальца выпускать не нужно, всё в глазах отражается, весь океан боли, и Ванда думает о том, что Клинт такого не заслужил.       Клинт заслужил быть спасённым. И Пьетро это знал наперёд. Разглядел то, чего не смогла она. Что говорить, а братец был более сведущ в психологии, нежели она.       — Миру нужны Мстители, Ванда.       Ярко-алый вьюнок неосознанно скользнул в приоткрытый разум.       — Ложь.       Клинт размеренно кивает, соглашаясь. Да, не совсем то, что он хотел сказать, но Танос едва ли будет ждать, пока двое потерянных людей будут выяснять отношения, зияя душевными ранами на забаву инопланетным захватчикам.       — Я хотел сказать, что… мне не хватало тебя, Ванда, — Клинт осторожничает, подбирает слова, боится ляпнуть лишнего, ввести в заблуждение и вывести из строя. Капитан по головке не погладит, если один из сильнейших Мстителей уйдёт в отставку раньше, чем полпланеты будет спасено.       Клинт боится признаться, что здесь как вербовщик. Не друг, наставник или любовник. Чисто военный интерес, задание. Никаких эмоций.       — Снова ложь.       Ванда режет по живому, не боясь ни крови, ни боли. Погрязла в этом по самое горло и не всплывает, и не тонет. Колеблется, как брошенный поплавок. Надеется поймать лучшую жизнь, но срывается. Клинт видит это в перерезанных запястьях и тёмных пятнах синяков по фарфоровому телу. Видит и не может в это поверить.       Клинт ясно понимает, что лгать кому-то куда проще, чем себе. Девчонка стала кем-то большим, чем просто напарник или друг. Она стала его спасением.       И, кажется, у близнецов это общее.