Мертвечина

Безжизненный городской воздух стоял неподвижно меж четырёх бетонных стен, как и всё остальное в этой комнате: горстка застывшей во времени мебели, груда разбросанных незаконченных книг на ней, замершие в фигурах волн змеи кабелей на полу, умирающий свет настольной лапы, накинутой сверху тёмной тканью. И сгорбленная человеческая фигура, которая в своей статичности полностью слилась со своим неодушевлённым окружением. Тишину нарушил тихий звук шелеста ткани, вызванный едва заметным движением тела. Голова человека чуть приподнялась, его невидящие глаза уставились в пустоту перед ним, а может, в ту, что за окном. Тягучий поток времени причудливо изгибался меж полусогнутых пальцев, просачивался сквозь дырявую ткань старого пледа и утекал сквозь щели затёртого паркета. Пылинки, парящие на фантомном бризе, сонно плыли в пространстве. Фигура вновь двинулась, в этот раз неуверенно выпрямляясь в полный рост и возвышаясь над остальным мёртвым миром, хотя и сгорбленные плечи рушили любые секундные иллюзии величия. Взгляд усталых глаз сфокусировался на стекле, а точнее, на отражении в нём - слабо освящённая половина лица, отмеченного следами хронической усталости и печатью безразличия. Человек долго и пристально всматривался в чересчур знакомые черты, всматривался до тех пор, пока они вдруг не нахмурились. Его затошнило. Тошнило от всего: от серой пыли в воздухе, от занюханной захламлённой квартирки, от серого неба и такого же серого города, и особенно - от нахмуренного лица в стекле. С каждой проходящей секундой, а может, то были часы, чёрная дыра внутри человека беззвучно взвывала всё громче, с жадностью изголодавшегося бродячего пса отхватывала всё большие и большие куски чего-то, что когда-то входило в категорию "я", оставляя на их месте лишь ноющую боль. И эти рваные края растут, заражая последние остатки едва живого. В какой-то неуловимый сознанием момент рука боли схватила человека за шею и заставила согнуться, хватаясь за живот. Прошло ещё одно мгновение, и желудок, а потом и пищевод сжались в судорогах, содрогнулись и вытолкнули наружу всё, что только смогли. Человек упал на колени, неоднородная жидкость под аккомпанемент хриплых рвотных звуков вырывалась толчками из глотки, заливая давно лишившийся лака деревянный пол и пятная всё вокруг своим пахучим следом. Последние комья непереваренной пищи вылились в уродливое пятно у колен согнувшейся фигуры, но тело её продолжало содрогаться и мелко трястись. И тогда в жёлто-зелёный полился тёмно-алый, сопровождаемый приглушённым вскриком человека. Боль парализовала его тело, бросая то в жар, то в холод, руки намертво вцепились в тонкие слои одежды и кожу под ними. С каждым новым спазмом боль всё острее пронзала живот и все внутренности, а поток всё никак не заканчивался, время очередной раз извернулось в причудливой фигуре, растягивая мгновения на годы страшной агонии. К концу этой вечности человек уже впивался ногтями в кожу до крови, но совершенно не чувствовал этого на фоне пульсирующей боли, прокатывающейся волнами по его телу. Он мог лишь вжаться в себя, судорожно вдыхая и трясясь, и ждать, когда же к нему вернётся способность двигаться. Когда туман чуть расступился в его голове, он понял, что что-то всё ещё мешает ему. Он с трудом оторвал одну конечность от скомканной ткани и, страшно дрожа, поднёс пальцы к своему рту. Ещё какое-то время ему понадобилось, чтобы к обескровленным похолодевшим пальцам вернулась хоть какая-то чувствительность, и он ощутил, что что-то влажное и мягкое торчит из его рта. Нерешительно, он осторожно сжал край чего-то мясистого меж двух пальцев и легонько потянул, на что живот его отреагировал немедленной болью десятка игл, впивающихся в его нутро. Из забитого горла вырвался стон. Поддавшись неясному порыву, он обхватил мясистый отросток рукой и дёрнул с остатками сил. Препятствие потянулось за кулаком, посылая в брюшную полость уже сотню игл, разогретых в адском пламени под болезненный вскрик. Боль вновь вынудила человека согнуться, прижимая вторую руку к области боли, словно это могло как-то помочь, грудная клетка аритмично сжималась и расширялась, гоняя пропитанный запахом желудочного сока и крови воздух по пересохшей носоглотке. Когда же ему удалось немного отдышаться, человек зажмурился и дёрнул снова, и в его внутренности вновь вонзились раскалённые иглы. Но теперь, когда странный нарост был достаточно высунут изо рта, он попытался рассмотреть его, и жуткое осознание медленно просочилось в мозг: в своей руке он держал конец собственных кишок. Ужас и паника захлестнули дрожащее тело с двух сторон и слились в гремучем коктейле, из забитого горла вырвался почти беззвучный хриплый вопль, но всё равно всё, что он слышал - это спотыкающийся бег сердца внутри его рёбер, отчаянно перегоняющего остатки крови по кричащим болью сосудам, да собственные судорожные вдохи, которые не могли принести достаточно кислорода. Спустя ещё один причудливый временной крюк, когда боль чуть притупилась, а руки перестали так неистово дрожать, странное чувство начало зарождаться в голове - туманное знание о том, что нужно сделать, и странная уверенность. Терзающая кожу живота рука медленно отпустила израненную плоть и медленно поднялась к голове, занимая место рядом с первой, на конце мясистого каната. Сковавший до этого его тело страх начал медленно таять, уступая место распыляющейся внутри решимости. Несколько быстрых бесплодных перегонов воздуха изнутри наружу и обратно - глаза зажмурились, и руки потащили кишку вперёд. Новый поток горячей боли облил тело, заставляя его закричать, но руки не останавливались, всё тянули и тянули. От боли сначала побелело в глазах, потом почернело, ногти продолжали царапать мягкую нить, сквозь стенки которой чувствовались куски не завершившей цикл пищи, а мышцы продолжали работать, словно это не мозг, перегруженный от боли, управлял ими, но что-то иное. От этой мысли чудом сохранившейся осколок разума где-то на краю сознания тут же наполнился суеверным страхом. Но эта искра чьей-то личности быстро потухла, когда её накрыла новая волна боли, оставив за собой лишь извращённое подобие транса, пока скованные напряжением руки продолжали тянуть органы наружу. И вот уже мясистая труба сворачивается на грязном полу кольцом, затем ещё одним, а пальцы продолжают методично хвататься за гладкие влажные стенки. Последний метр кишечника покинул тело. В человеке не осталось уже ничего, кроме тупой постоянной боли и всё той же неясной уверенности в чём-то. И именно она заставляла одеревеневшие руки продолжать. И они продолжали. Ногти царапали мягкие стенки желудка и раздирали поджелудочную, сжимали пухлую печёнку и желчный пузырь, вонючая желчь которого тут же заскользила по коже вниз и шлёпалась на пол, в общий суп из крови, соков, остатков паршивой пищи и изуродованных органов. Приступ удушающего кашля напал на человека, и всё, что он успел сделать - выставить вперёд руки, нависнув над пахучей кучей внутренностей. Из раздувшегося горла и растянутого рта вывалилось сначала одно истекающее влагой лёгкое, затем другое. Язык мёртвым грузом свешивался изо рта, мутная жидкость, о происхождении которой не хотелось задумываться, тонкой нитью тянулась к куче мяса на грязном полу. Спустя ещё одну кривую временную петлю человек шевельнулся. Отяжелевшие от напряжения и усталости руки перестали подчиняться всяким командам. Тогда человек шевельнул затёкшими ногами и, пошатываясь поднялся. К своему удивлению, сделать это оказалось куда проще, чем он думал - тело вдруг стало легче в два раза, если не больше. Он опустил взгляд на груду органов. Человек знал, что должен сейчас чувствовать страх, отвращение и чудовищную боль, если опустить то, что он вообще не должен быть живым. Но он ничего этого не чувствовал. Всякие эмоции и чувства покинули его, оставив на своём месте лишь пустую чёрную тишину. Он перевёл взгляд на город за окном и, как и ожидал, ничего не почувствовал. Ни единая его мышца не дрогнула. И ничто не тревожило его. Он сделал несколько шагов назад и медленно пустился в кресло, испачканные руки тихо легли на истёршиеся шершавые подлокотники. Окружённый лишь неодушевлёнными предметами, человек без внутренностей слился со своим окружением. Чёрная дыра внутри него наконец-то перестала терзать тело, заполнив собою всё. И только теперь он ощутил покой.