Цирк

            Вскрывая желтоватый конверт, рыжий не был уверен, к чему это приведёт и что он найдёт внутри. От него разило неизвестностью, загадкой… тайной… да, он жил, как отшельник, не выходил из своего дома, а единственный человек, с которым он общался, приходил не чаще пары раз в месяц. Но письма, какой сейчас век? Их уже никто не шлёт. Крайний случай — это сообщения на телефон или телеграммы для посылок.             Но от кремовой бумажки исходил такой приятный запах, манящий и окутывающий, словно нежные материнские объятия, он напоминал о чём-то давно забытом, уютном и старом, как два кресла перед потрескивающим камином в старом особняке где-то на краю обрыва; такое знакомое и притягательное, но в тоже время чужое и отталкивающее. Казалось, достаточно вскрыть конверт, и этот запах заполнит всю комнату, проникнет в каждый её уголок, каждую щёлочку… Он так давно не был дома.             От предвкушения кончики пальцев начинает приятно покалывать, а в глазах сверкают искры любопытства. Но что-то… Оно не даёт отдаться этому чувству, нырнуть с головой в ощущения уюта и спокойствия, заставляя сердце трепыхать от страха перед неизвестностью. А пальцы начинают предательски дрожать, раз за разом выпуская конверт из рук.             На душе неспокойно… У такого прогнившего человека не должно быть ни души, ни совести.             Казавшиеся такими важными, бумаги теряют смысл, а кисти тянутся к канцелярскому ножу. Письмо важнее, оно интереснее, сможет принести нечто удивительное… Нож уже в руках, разрезает лилейное полотно и открывает взору мятый лист бумаги. Руки сами достают его, а глаза начинают бегло читать аккуратные, иссиня чёрные буквы.             «Даже не представляешь, чего мне стоило найти тебя! Твой образ жизни!.. Он всё испортил! Знаешь, сколько жизней он сломал?! Ты никогда над этим не задумывался, жалкий трус и эгоист. А мы ведь могли жить, как все… Хотя, в нашем случае, это сложно назвать «как все». Скорее невозможно. Просто не надо было трусить. Мы Ты и больше никого. Это было бы наше, ненормальное и гениальное, но своё собственное. Ты забыл меня, так ведь? Н-е-е-ет… Не посмел бы забыть. Я же обещал вернуться. О, но ты снова всё испортил, паршивец! И не делай вид, что не понимаешь, о чём я говорю. Себя не обманешь. Только и умеешь всё портить! Прости, не хотел ворошить прошлое, ты же не любишь это… братец, но больше не могу. Мысли тянут меня на дно. Так будет лучше для нас меня. Эгоистично, правда?             Я хотел тебя ненавидеть, из-за тебя моя жизнь превратилась в ад. ты превратил мою жизнь в ад. В один прекрасный день и твоя станет котлом из воспоминаний, боли и безумия. ХА-ХА-ХА-ХА-ХА             Я прийду за тобой.             Помнишь наше место? То старое бревно рядом с лесом? Ты любил сидеть на нём часами напролёт и промерзать до самых костей. Как бы мне хотелось их переломать… Ох, этот хруст был бы божественным. Я прямо сейчас слышу, как твой голос отдается приятным звоном в ушах. Сумасшествие у нас в крови. Ты ничем не лучше. Каждый сустав, я бы наслаждался тёплой кровью на своих руках. Каждую косточку… Мы могли лежать на иголках, следить за мерцающими огоньками часами. А потом, весь измёрзший, ты грелся об меня, я всегда был теплее. У тебя руки, как у жабы. Такие же мерзкие, холодные и склизкие. В нашу последнюю встречу ты был сам не свой. Рассеянный и хмурый, это должно было напрячь, но я был таким болваном. А ты, жалкий трус, сбежал при первой возможности. И оставил на растерзание этой жалкой шлюхе! Скажи, что это не так; соври, что ты любил меня и это было не просто так. И это было не просто так. Ты же не сбежал, как жалкий трус, мерзкая крыса. Соври, для самого себя. Продолжай лгать самому себе. Оставайся в неведении. Даже мне ты стал омерзителен, жалкое отродье.             Приходи… Поговорим… Вспомним былые времена. Я снова прийду весь в ссадинах, а ты попытаешься остановить кровь. В этот раз всё будет не так. Зайди ко мне в последний раз, дай мне дай мне отпусти меня. Простись.             Мне хотелось ещё раз сжать холодные ладони, согреть пальцы. Ты всегда был мёрзлым и дрожал, как крыса. Хотя… Ты ей и был. Я хотел согреть тебя в последний раз, но теперь я и сам продрог, руки больше не смогут горячить остывшее тело. Меня нельзя согреть. Мне будет вечно холодно.             Приходи к дереву, посмотрим на огни, поболтаем о том, о сём, попрощайся со своим братом. Не плачь. Ты же хороший мальчик? Дыши полной грудью, не жди меня, я не вернусь. Забудь.»             Оно пахло цирком — таким родным, с привкусом карамели и отдушиной сырой земли с плесенью. А Джеремайя знал лишь одного человека, пахнущего так по-домашнему.             Лист пах Джеромом.             «      Знаешь… Я всё же простил тебя»