Преимущество

— Восемь треф, — мягко приглушив голос, заявляет Яков Петрович. — Перебьете? Николай медлит с ответом, беспомощно смотрит на новенькие хрустящие карты в своих руках. Потом отрывисто кивает. Под ними натужно скрипят рессоры, экипаж катит по колее версту за верстой. Грунтовка сухая и, признаться, недурных качеств, но лошади устали, и на западе, вдоль линии горизонта, небо цветет карминовым. В Прилуках уговорились заночевать, хотя намедни Яков Петрович велел ехать помедленнее, но без продыху аж до третьих петухов. — Девятка треф. — Вот так сразу? — обескуражено вскидывает брови Яков Петрович. — Лихо, Николай Васильевич, лихо. По масти даже не попробуете? Плохо понимая, что именно сделал не так, Николай сызнова утыкается в свои карты. Ах, вспомнить бы еще козыри, да и разве открывались они вообще?.. Он знает правила, но в последний раз играл еще гимназистом (за что был однажды нещадно бит по рукам чертежной линейкой), путает очередность и уже попытался преждевременно начать распасы. Стесняется своей неуклюжести перед Яковом Петровичем и оттого путается еще больше. — Пожалуйста, не смейтесь надо мной. Я предупреждал, что нехорош в этом. — Даже и не думал, — не глядя на него, небрежно бросает Яков Петрович. — Что ж… Я мог бы теперь поднять до бубен, но вы же в таком случае немедленно огласите черви. А десять взяток я, пожалуй, не потяну. Пас. Кажется, Николай только что-то выиграл торги. У него путаются мысли, и к щекам приливает кровь — верно, от усталости, позади долгий день и короткий сон прямо в экипаже. Не от наблюдений же за изящными пальцами Якова Петровича, которые зачем-то находятся в постоянном движении, оглаживают карты так ласково, так непристойно. — Вы их видите? — с неподдельным интересом спрашивает Яков Петрович. — Что? — Карты. Так внимательно смотрели на мои руки, вот я и решил… — он делает короткую паузу, а после продолжает с коротким смешком: — Ваши способности позволяют видеть сквозь предметы? Сквозь стены, например? — Нет, что вы. Это… это просто кошмары. Как сны наяву, зачастую совсем бессмысленные. Беседа принимает крайне болезненный для Николая оборот, но деликатно (или не слишком) переменить тему не хватает решимости. Он давно привык относиться к своим припадкам как к врожденному увечью, уродливому и постыдному. Яков Петрович — первый за много лет, кто не высмеял его, не унизил, не посчитал умалишенным. Но подробно обсуждать видения не хочется даже с ним. — И все же эти бессмысленные, как вы выразились, сны уже отправили за решетку убийцу помещицы Аташинской… — Так вы поэтому взяли меня с собой? — резко, почти грубо обрывает Николай. — Из-за одной наводки? Думаете, я смогу снова, думаете, могу хоть как-то своими припадками управлять? — Я взял вас с собой, Николай Васильевич, потому что вы меня о том попросили. Не похоже, чтобы Яков Петрович злился, но Николай все равно тушуется. Неловко извиняется. Ему душно, слишком душно в этом экипаже, и одновременно морозит так, что с самого Петербурга невозможно расстаться с шерстяной крылаткой. Яков Петрович не принимает извинений. И отказов, и отговорок, и оправданий. «А не расписать ли нам с вами пульку?» — означает, что карты в любом случае будут сданы, даже если Николай попробует возразить. Яков Петрович заполняет собой все свободное пространство без остатка, будь то комната, экипаж или улица. Николай так отчаянно боится ошибиться, что ошибается снова и снова. — Пустое. Но все-таки вернемся к игре. Что вы теперь предложите? Обыкновенно, на взятки? Или заявите мизер? Удивите меня. — Мизер, — машинально произносит Николай. — Примите к сведению: я не дам вам спуску. У Николая есть все причины ему поверить.