Ложь

23 Сентября 1944 год. 17.32. Лагерь фюрера "Чёрной гвардии", разбитый неподалёку от Конохи в разброшенных укреплениях "Листа". Он провёл языком по краю уже заметно смятой бумажки, отмечая горьковатый привкус, после чего скептично оглядев плоды своих трудов, неприхотливо пожал плечами и недовольно покривил обветренные губы. Это не то, чего он ожидал, конечно, и даже одобрительный кивок самому себе этого не изменил. Не долго думая, офицер «Чёрной гвардии» снова поднёс край зажамканной бумаги ко рту и смачно прошёлся по краю смоченным слюной языком. - Это отвратительно, - послышался позади осуждающий хриплый тон, на который Дейдара буднично закатил глаза, показывая, что это его нисколько не удивляет, при этом продолжая своё занятие, - вам больше нечем заняться, унтерштурмфюрер? - Я обошёл трижды все свои мины, отмеченные на карте, - неохотно всё-таки отозвался блондин, рукавом мундира утерев слюну с уголков рта, пока мозолистыми пальцами неспешно закручивал самодельную сигарету, - всё готово. Никаких незваных гостей, никаких вылазок со стороны, - вместо упоминания людей «Листа», парень кивнул в сторону видневшихся укреплений впереди, с гордо развивающимся над ними флагом Японии. - Так и сдохнут от голода, или ещё  какой заразы, - подумав об экспериментах бригадефюрера Акасуны, зловеще пробормотал юноша, - не пойму лишь одного, - подперев рукой подбородок, Дейдара сунул в губы самокрутку и чиркнул зажигалкой в серебристом корпусе у себя перед лицом. Появившийся из слабой искры огонёк быстро потух, вызвав раздражительное цыканье со стороны лейтенанта. - И чего же? - Орочимару прекрасно понимая причину негодования своего условно подчинённого, тем не менее задал вопрос, скорее больше от затянувшейся скуки, нежели из желания услышать ответ. «Условно», потому что с каждым днём юнец был всё менее управляем и рук не хватало, чтоб приложить его чем-нибудь тяжёлым за несоблюдение субординации, невыполнение прямого указания или требования, вроде ведь так просто и банально оставаться на месте, или выполнить до неприличия прямой, как рельса, приказ. Ну, нет, это ведь слишком просто, нужно обязательно привлечь внимание: противника, союзника, проходящей мимо прислуги. А, может, он просто хотел дать лишний повод бригадефюреру с красными волосами проводить его неодобрительным взглядом. Ведь, это так интересно, наблюдать со стороны за, ... - Почему мы ещё не внутри, - всё с той же досадой выпалил Дейдара, вновь и вновь чиркая зажигалкой, которая после десятка неудачных попыток полетела вниз с обзорной вышки с подачи лейтенанта, - пошла к черту, ... - Это принесёт слишком много, ...- штандартенфюрер взмахнул рукой, подбирая подходящее слово, затем залез во внутренний карман своего чёрного мундира, извлекая видавший лучшие дни коробок, затем протянул тот юноше, который неохотно взял его. Предварительно потрясся короб, прищурив подозрительно голубые глаза, чтоб удостовериться в том, что его не собираются надуть, Дейдара удовлетворенно кивнул, когда услышал звук перекатывающихся меж собой спичек, - непредвиденных обстоятельств. Битва на узких улицах будет не в нашу пользу, - заметил Орочимару, вглядываясь в горизонт, где  вдалеке виднелся не столько знакомый, насколько позабытый силуэт старых зданий и укреплений,  вокруг которого уже чуть сгущались вечерние тени. Ещё совсем недавно его нисколько не расстраивала возможность увидеть, как горят эти шпили, как взрываются стены и огонь выбивает стёкла, вот только увидев некогда родной город, кроме откровенного разочарования, он испытал к своему удивлению и ту самую ностальгическую тоску, что обычно просыпается у людей при виде ненужной рухляди из детства. Ведь когда-то он считал это место домом. Когда над ним не стоял смог пороха, не летали военные корабли и не слышалась стрельба. Как давно это было. - Да плевать, - фыркнул Дейдара, поджигая свою самокрутку и от горящей спички, и прикурив, втянул в себя горький дым, от чего сразу же закашлялся, предостерегающе выставляя перед собой ладонь, чтоб полковник даже не пытался приблизиться или забрать его сигарету, - зато б это дерьмо быстрее закончилось. Орочимару даже не попытался спрятать ухмылку. Не то от того, как лейтенант строил из себя бывалого бойца, не то от того, что тот якобы знает, что означает слова «это дерьмо закончится». Нет, дорогуша, всё так просто не бывает. - Что там ещё кроме табака? - всё таки спросил полковник, отмахнув о себя сероватый дым с неприятным сладковатым запахом. Потянув носом, Дейдара уклончиво отвёл взгляд. Маловероятно, что он сам понимал, что в этой смеси есть, кроме табака и ромашки. - Возможно,... конопля. Я, по крайней мере, на это надеюсь. Полковнику осталось только презрительно фыркнуть. Ничего лучше кокаина всё равно ещё не изобрели, на его взгляд, хотя об этом он старался лишний раз и не вспоминать. - Думаете?, - кисло хмыкнув, штандартенфюрер покачал головой, - ... Если же возвращаться к осаде, то сомневаюсь, что на этом всё прекратится, ведь война для одних - это непрекращающийся кошмар и страх, в то время, как для других, ...- Орочимару многозначно посмотрел вниз на палатку главного штаба, где проходило сейчас собрание, на которого, его, по очевидным для всех причинам, не пригласили. - Это образ жизни. Кисло поджав губы от этого очередного разочарования, штандартенфюрер снова обратился к собеседнику. - К тому же, ...унтерштурмфюрер, а вы что будите делать после войны, вы родились уже во времена одной из военных компаний нашего драгоценного фюрера, не против императора, конечно, но всё же. Вы не видели ничего за пределами войны, вы ведь даже не знаете, как выглядит мирная жизнь. Вместо ответа на это Дейдара лишь выдохнул ещё одно облако дыма, приоткрыв губы кольцом. 23 сентября 13.30. Тыл "Чёрной гвардии". Кухня. - Сакура! Сакура, ... т-ц, - раздражённое фырканье со стороны едва тронуло потрескавшиеся от ежедневного закусывания губы девушки улыбкой, совсем чуть-чуть. Однако, этого было достаточно, чтоб она сама одёрнула себя от этого и отвела задумчивый взгляд от окна, куда до этого неотрывно глядела немигающим подавленным взглядом, а сейчас перевела его на Ино, которая угрожающе нависла над ней с мокрой тряпкой в руке, - я в тебя сейчас её кину, если не скажешь, что с тобой происходит в последнее время, - Яманака слегка прищурила светлые глаза, намекая о серьёзности своих намерений. Сакура невольно заметила, как раскачивается длинный платиновый хвост, отросший за несколько лет у девушки, да и сама Ино уже не была той запуганной и дрожащей от каждого шороха девочкой, она стала куда женственней, напористее и, в общем и целом, была вполне осведомлена о том, что теперь она уже не ребёнок в глазах солдат, которые до этого могли не обращать на неё внимание в связи с её возрастом. Теперь она кусок мяса. Её тело изменилось, появились желанные формы, на которые кидают взгляды мимо проходящие солдаты. Пока они не пересекли эту черту. Пока что. «По крайней мере, эти», - неудовлетворённо цокнула про себя Харуно, которой тоже приходилось мириться с тем, что теперь каждый второй едва не сворачивает голову, когда она проходит мимо, третий обязательно заливисто-отвратительно посвистит, а четвёртый и вовсе рискнёт челюстью, и попробует распустить руки. Но им скоро станет мало мягких взглядов, лукавых улыбок и лёгкого смеха. Жёстко, но факт. Мало того, что приходилось конкурировать с мужчинами за звание и уважительное отношение в армии, как к солдату, так ещё ежедневно доказывать, что она не какая-то девка из подворотни, в которую можно спустить, когда им заблагорассудится. Сакура никогда не церемонилась, никогда не отказывалась принимать правду, какой бы она отвратительной и безжалостной не была. Они живут не в то время, когда можно хвататься за честь и принципы, гордо поднимая подбородок. Ей сразу сказали, когда привели в казармы «Чёрной гвардии», что выживает сильнейший, а каким способом - это уже дело каждого. Можно быть упорным, можно быть сильным, можно быть хитрым и изворотливым, но какая разница, если перед пулей все одинаково смертны? Поэтому Сакура выбрала иной путь - быть полезной для армии «Чёрной гвардии». Быть незаменимой для разведки и ликвидации. Быть такой, какой сможет только она. Для Учиха Итачи. - Мы же подруги, - надув розоватые губы, на которых, всего на секунду более чем следовало, задержала взгляд Сакура, Ино прибегла к последнему аргументу в её арсенале, после чего склонилась ещё ближе. Теперь Харуно могла почувствовать запах мыла, свежести и чего-то цветочного. От Ино всегда пахло ими, такими маленькими белыми цветочками, которые та рвала на лугу и засушивала, а после клала в складки одежды, повторяя на немые вопросы со стороны Сакуры, что так делала её бабушка, - или нет? Харуно горько хмыкнула про себя.  Подруги? Перед её глазами встала чёрная форма с серебрёнными пуговицами и погонами унтерштурмфюрера. Её руки липкие от чужой крови. Её снайперская винтовка, с которой она несколько дней могла сидеть в засаде, чтобы сделать один единственный выстрел. И он всегда попадал в цель. Всегда. Ведь иначе быть просто не могло. Узнав это, осмелишься ли ты тогда сказать, что мы друзья, Ино? - Конечно, подруги, - кивает Сакура. - Дело в штурмбаннфюрере Келлере? Сакура закусила губу вновь. Этого немца-ублюдка прислал рейх для перераспределения ресурсов в связи с большими потерями и отступлениями немецкой армии, которая уже забилась в угол под натиском СССР, а так же для отслеживания действий господина фюрера, его не убрали только потому что, ... Харуно проглотила скопившуюся во рту ставшую горчить слюну. Ничего путного в голову не приходило. На самом деле, ей не было ведомо ни одной веской причины, объясняющей почему он всё ещё жив, особенно, после того, как поинтересовался у бригадирфюрера Конан о том, как ей удалось дослужиться до звания, положенного только мужчине. Однако, капитан Арнольд Келлер всё ещё был жив и здоров, несмотря на свою кривую ухмылку, брезгливо поджатые губы и ежедневное вещание о том, как отвратительно кормят, строят, воюют и трахаются в Японии. Не раз он приплетал и главнокомнадующего фюрера на Западе, обмахиваясь веером и сетуя на то, что, если бы не проклятая Россия, то союз с Мадарой и вовсе бы не понадобился. «А проклятая Германия даже не представляет, как всем глубоко насрать здесь на приказы какого-то Адольфа Гитлера», - не раз размышляла об этом Сакура, когда эта наглая свинья в офицерских погонах проходила мимо неё на собраниях, морща свой нос. Благо, теперь хоть её с Ино, благодаря намёкам со стороны Изуми, допустили до готовки офицерам и не приходилось больше мыть тарелки или убирать чьи-то объедки, да и бегать переодеваться было проще. Харуно в целом бы не обращала бы на майора Келлера никакого внимания, всё-таки её звание было выше этого, как и непосредственное распоряжение быть подле её командира, но в последние недели майор всё чаще наведывался на территорию кухни и прислуги, хотя до этого и выходить за пределы главного штаба не хотел. Ей это было невыгодно, как и то, что он мог увидеть её здесь в ненадлежащем виде, если остальных это не касалось и они делали вид, что так и положено, то майор опять же выходил за рамки этих правил. - Он снова был здесь? - вопрос был ни к чему, догадаться было не трудно. Так как ей постоянно приходилось выскальзывать из кухни, Сакура зачастую пропускала время между завтраком и обедом из-за своих прямых должностных обязательств, поэтому выжидающе поглядела на Ино, которая в свою очередь, слишком быстро для равнодушия пожала плечами, тем самым вынуждая лейтенанта скептично приподнять одну бровь. - Я за ним не слежу, но он постоянно заходит за чаем, ... - Сжав пальцы под столом до того, что побелели костяшки, унтерштурмфюрер осторожно произнесла, стараясь вложить в каждое слово как можно больше напускной тревоги, которой вроде то и не было, но дрожащая непрерывно капля где-то в груди у девушки это опровергала. - Не приближайся к нему, Ино, он плохой человек. - Я знаю, - в тон ей ответила блондинка, после чего неожиданно для Сакуры положила ей ладонь на голову и уткнулась своим лбом в её, от чего она могла видеть своё отражение в небесно-голубых глазах, обрамленных светлыми, будто бы выгоревшими ресницами.  Кончики их носов почти соприкасались. Так близко. Так тепло. - Пообещай мне, что если он придёт сюда ещё раз, то не будешь вмешиваться. - Ино, - лишь вырвалось у Сакуры, что снов ощутила укол от того, о чём совершенно забыла во время своего задания. Всего лишь будничное задание. Так оно начиналось, да? Обычная ничем не примечательная игра в переодевание. После убийств из засады, оно казалось настолько несерьёзным и лёгким для тринадцатилетней то девчонки, что Харуно могла лишь переводить взгляд от вручённого свёртка потёртой и заметно ношеной одежды на тогда ещё штандартенфюрера Учиха, что разглядывая осадок на дне одной бутылки из какого-то принесённого ящика, лишь искоса взглянул на неё и загадочно улыбнулся, вызвав у девчонки множество мурашек до кончиков пальцев и кровь, что в мгновение ока прилила к лицу. Кажется, она тогда, забыла как дышать от одной его улыбки. «Поиграй», -сказал он тогда. И она играла. Мыла полы, окна и посуду, играя в свою новую роль. Следила за Ино, и за каждым движением Изуми, что была в курсе кто она с самого начала, и даже сама предложила способ, как втереться в доверие к Яманака, под видом того, что она будет принижать Сакуру. Всё шло гладко до тех пор, пока Ино не замахнулась на фройляйн ножом. Реакция была не вполне адекватная, по крайней мере, не та, которую можно было предугадать. Пересказ ежедневных событий штандартенфюреру в тот раз тоже отличался, но он, как и всегда был холоден и не придал ничему из этого значения, ведь у него уже была новая игрушка. Игрушка ли? Сакура уверяла себя в этом с самого начала. Ведь так уже было не раз и не два. Пленник, пистолет, две пули и ворота. Третья пуля обычно летела в лоб. И вроде бы настала весна, настроение штандартенфюрера должно было вновь стать более очаровательным и игривым, а мерзкого пацана, посадив на цепь, должны были увести и в лучшем случае на убой, но он вернулся. Тогда у лейтенанта впервые с момента, как она научилась держать снайперскую винтовку, та выпала из её ослабевших пальцев. Ведь так не бывает. Живой. Без оков, без поводка. В крови и множеством ссадин и ушибов. С другим взглядом. Полковник лишь отмахнулся от попыток Сакуры, узнать почему этот щенок, слабак и просто грязь под ногами господина Итачи получил шанс, которого не было ни у кого другого. Он лишь назвал его «Учиха». А теперь он унтерштурмфюрер, мать его, Учиха. Неужели, чтобы привлечь внимание господина Итачи так необходимо родиться в клане Учиха? Но, нет же, нет, унтерштурмфюрер Обито Учиха, занимающийся авиацией и улучшением топливных баков, был обделён такой честью, по крайней мере, сама Сакура не застала ни одного диалога меж ними за прошедшие года. Нервно расцарапывая себе короткими ногтями день ото дня кожу на руках под рубашкой, Харуно всё больше времени проводила вне бараков прислуги, ища повод задержаться или остаться в крыле офицеров «Алой Луны», несмотря на напоминание со стороны бригадефюрера, что её забота в первую очередь - Ино. Да кому нужна эта девчонка? Она не представляет ни опасностей, ни угрозы, даже не имеет доступа никуда выше обычных офицеров, и не прикасается к еде, что готовят для «Алой Луны». Просто девчонка, думающая, что когда-нибудь поменяет очевидный исход войны своими записочками о том, сколько раз меняли простыни у фюрера и как часто подают свинину на обед, такая же, как и тысячи других наивных дур. Все эти мысли всё сильнее изводили её, не давали ни днём, ни ночью покоя. Сакура опускала глаза, прикрывая лицо обагренным от собственной крови пальцами, сидя на полу в крохотной комнатушке на набитом соломе матрасе, и бесконечно долго глядела на тлеющую лучину у кровати. Почему? Почему? Почему? Всего один вопрос, всего один он пожирал всё её естество. Почему? Чего ждёт господин Итачи? Ино-партизанка «Листа», очевиднее этого, было лишь то, что он пригрел у себя в комнате другого партизана, который будет верен «Конохе», и обязательно со временем это докажет. Зачем ему менять взгляды? Зачем ему подносить бокал вина бригадирфюреру, без добавленного в него яда, после жизни на цепи, как псу? Почему не убить их обоих? А лучше одного. Вполне будет достаточно и одного. Почему он? - Сакура, пообещай мне, - снова повторила Ино, возвращая девушку в кухню, где они сидели, возле подоконника, за которым начал моросить первый осенний дождь, - что не вмешаешься, ... - С чего бы мне вм, ...- начала была унтерштурмфюрер, поморщившись от такой близости с другой девушкой, но та все ещё не отпускала её макушку. И это не было неприятно. Выбраться можно было легко, как и оттолкнуть Яманака, но Харуно лишь устало отвела взгляд первая, так как по блондинка лишь насмешливо на неё поглядела. Действительно, она же никогда не вмешивалась. Особенно в тот раз, когда шайка солдат напилась и наведалась к девушкам в барак посреди ночи, решив подсластить себе ночь перед выходом на поле боя. Ведь чего им стоит, так они сказали, да? Когда заломили им руки позади и поставили на колени. Ино понравилась им больше. Она всегда нравилась всем больше, ведь она повеселее и поаппетитнее по их словам. Они взяли её первую. Пока её саму держали за волосы, то и дело оттягивая их, словно это должно ей понравится. От них стоял удушливый запах дешёвого пойла и пота. А ещё они смеялись. Им было весело. Наперебой выбирали, кто из них будет первым и куда они ей вставят. Ущербные. Ей пришлось заставить себя мрачно отсчитать про себя пару десяток секунд, чтобы выждать, когда двое достаточно далеко уйдут с Ино, пока эта глупая девица ещё и хихикала, потакала им. Харуно же понадобилось немного времени, чтобы выбить плечо одному и стоящей неподалёку шваброй прижать за шею к стенке другого. Теперь был её черёд спрашивать, куда ей засунуть черенок этой деревяшки и насколько глубоко, прежде чем она решит остановиться. Можно было бы на этом и закончить, вот только, стоя посреди комнаты в окровавленной ночной сорочке из-за её разбитого носа, которым пришлось пожертвовать, чтоб освободиться, Сакура, металась из угла в угол, отпихнув от себя попутно ногой скулящих и валяющихся на полу мужчин. Они бы точно её не отпустили, так почему она должна их простить и забыть? Нет уж, пусть теперь вытаскивают занозы. Теперь же она, мучимая совершенно другим нелёгким выбором, с рыком вышла из комнаты, на ходу вытирая кровь с лица, и понимая, что ещё очень сильно пожалеет об этом. - Я,  тогда лишь вовремя открыла дверь, ты и сама ...- унтерштурмфюрер замялась, всё-таки думать об Ино, как об безобидной дурочке было куда более приятно, чем о той, кто может натравить одного мужчину на другого, надув губки бантиком и помахав ресницами. Пока они набивали друг другу морды в попытке доказать кто из них больший альфа-самец, Яманака уже готовила победителю встречу бошка-об-табурету. Как-то иначе объяснить, как худая блондинка без особых талантов смогла справиться с двумя взрослыми мужчинами унтерштурмфюрер не могла. Более того, роль серой посредственной мыши, которую играла Сакура, будто бы укоренялась у неё в подсознании. С каждым годом она чувствовала, что всё меньше напоминает самой себе ту девчонку, что с холодным расчётом взялась за эту миссию, открыто бросая вызов майору Хошигаки, чью руку она не менее надменно отрубила. Тогда офицер попытался напасть на неё, но спутал её с Ино, ведь кто их там различит в полутьме. А ведь тогда Сакура сама дала ей свой плащ. Она знала, что так будет. Всё ещё подруги, да, Ино? - Я обещаю, - произнесла Харуно, после чего кисло поглядела на улыбающуюся Яманака, что отстранилась и кивнула на остатки еды, что остались с их обеда, намекая на то, что пойдёт вынести их свиньям. А потом, размахивая вёдрами, добежит до тропинки, ведущей за ограждения, ведь сейчас как раз смена караула. А там уж недалеко и до дерева с пустым дуплом, куда она всё ещё таскает прилежно написанные записки, спрятанные пришитом на внутреннем стороне юбке кармане. Сакура знала об этом, как и об учебниках по немецкому и протекторе «Листа» под половицами в комнате Ино. Она обыскала её ещё на первой неделе их знакомства. Знала и о том, как та внимательно осматривает ежедневно все замки и выходы, попутно улыбаясь каждому стоящему на дежурстве солдату. Знала и о том, как та вздыхает, глядя всего на одного лейтенанта, получившего свои погоны вовсе не за заслуги, подвиги или потом и кровью. А только потому что он родился в клане Учиха. Она снова закусила губу, ощущая, как щиплет вновь ноющей болью большой палец руки под столом, на котором она вновь расковыряла  привычным уже движением ногтя едва затянувшиеся коричневые корочки засохшей крови. Почему он? Блядская собака, что повелась спать в спальне господина. Дрожащие пальцы уже подносятся к губам, и зубы вновь безудержно впиваются собственное мясо. 23 сентября 1944 год, 17.50. Окрестности в нескольких километров от лагеря "Чёрной гвардии". Он стоял на берегу озера. Его воды всегда были темны и холодны, и всегда оттеняли зелёным. Даже стоя на почтительном расстоянии в несколько метров он чувствовал, как ветер, дующий со стороны водоёма пронизывает каждый его мускул, скрытый под одеждой. Каждую клетку. Каждую жилу.   Он напрягал связки в беззвучном крике, отрывая рот, выпуская воздух и наблюдая, как тот поднимается вверх рядом мелких пузырьков, пока он медленно, но верно идёт ко дну. В холодную тьму. Боли и отчаяния. Гладкая поверхность озера всколыхнулась в нескольких местах от пролетевшего мимо старшего офицера предмета. Следом последовала ещё одна рябь, от которой пошли круги по зеркальной толще воды. Он так был поглощён этими мыслями, откуда бы они не шли, что совершенно забыл об осторожности. Но на этот раз это был всего лишь тот, кого он про себя называл «младший брат». А брат ли? - Что? - подошедший к нему неспешно унтерштурмфюрер припас в руке ещё один плоский камень, - Меня одолевает скука, бригадефюрер, - в чёрных глазах  и впрямь повисла вместе с лениво полуприкрытыми веками рябь хандры,-  мы долго ещё будем бродить по местному пепелищу?- имея ввиду выжженную деревню клана Учиха, которая находилась по другую сторону озера, парень исподлобья поглядел на старшего офицера. - Пока я не решу, что достаточно, - осаждая юношу, Итачи жёстко добавил, - Вас одолеет не только скука, если не научитесь терпению. - Если это будет возбуждение, то я заинтригован, ... - темноволосый юноша хмыкнул, потерев пальцем край камня в руке, после чего покосился на Итачи и тоном, претендующим на заигрывание местных проституток, прибавил,- бригадефюрер, - после чего размахнулся и кинул камень в сторону озера, но опешил от того, что тот не долетев до цели, оказался в руке стоящего впереди Учиха Итачи. Тот не спешил избавляться от добычи, разглядывая её с куда большим интересом, нежели мельтешащего у него за спиной брата. Его забава была хоть и неуместной, но знакомой, настолько, что Итачи не сомневался, что, если кинет камень по воде, тот припрыгает куда дальше и наделает куда больше идущих один за другим кругов, нежели от броска его лейтенанта. Вот только, разве он делал так раньше? Подняв тёмные глаза на водяную гладь, Итачи вновь испытал, как предательский холод сковал его тело. А под чёрной тканью и белоснежной рубашкой прошёл вихрем парад мурашек по коже. Ему будто бы было запрещено самой природой приближаться к краю водяной глади. Конечности становились ватными, в глубине тела обрывалась какая-то толстая верёвка и начинали холодеть пальцы, хотя тёплая погода ещё устойчиво держалась и в мундирах было довольно душно. Странное ощущение усиливалось от одного взгляда на тёмные воды и её непроницаемую глубину. Перехватив руку юноши за локоть, что подошёл к нему куда тише, чем от него можно было ожидать, Итачи понял, что вдыхает воздух через рот и так же тяжело выдыхает, в то время, как унтерштурмфюрер выглядит вполне, как обычно, разве что изогнутая бровь и приоткрывшиеся губы позволяют предположить, что он что-то сказал. Нет, спросил. А он не услышал? По виску проскользила холодная капля. Снова. - О, какая реакция на мои прикосновения, а я даже не старался, - эта беззастенчивая игра ничуть не трогала Итачи, он прекрасно осознавал, что движет его братом, и если глупый мальчишка решил, что сможет добраться до его горла через постель, то, пожалуйста. Ведь для Итачи было весьма удобно использовать кого-то, кто достаточно близок к нему, и его нисколько не тяготил тот факт, что это может быть его младший брат. Ну, кто ж ещё с таким рвением будет рыть себе могилу? К тому же, когда он закончит, ... - Тут мало что изменилось,  те же коряги торчат, - кивнув на другую часть берега, где рос тростник, сменил тему лейтенант, отходя, как ни в чём не бывало и приближаясь к воде, покуда бригадефюрер лишь запоздало скользнул рукой по спине его мундира, не сумев сжать в пальцах до того, как брат отойдёт от него ещё несколько шагов столь манящей и в то же время отталкивающей кромке воды. - Идём дальше, - процедил Итачи, поглядев на свою руку, которая едва слушалась его из-за вновь охватившей его из неоткуда взявшейся слабости, даже камень вывалился из неё, глухо ударившись о землю. В этом можно было уже отследить закономерность, ...если бы не шёпот у него в голове. Да когда ж он заткнётся. Он и эта пластинка. - Да ладно вам, бригадеюрер, ...- юноша слегка обернулся, потянув ворот своей рубашки, на которой он уже успел растянуть верхние пуговицы. Непростительно, - я с вашего позволения, искупнусь ... столько дней без нормальной ванны. - Вернитесь обратно, унтерштурмфюрер, - хрипло отрезал Итачи, приоткрывая едва слушающие его губы. Казалось чья-то мерзкая морщинистая рука склизкими пальцами держит его за горло, не позволяя произнести и звука. И вдохнуть воздуха. - Сейчас же. - Мне уже не пять лет, ничего со мной не будет. Отмашка была до отвратного нелепой. Будь младший брат рядом, Учиха без промедления прострелил бы ему ногу за то, что тот не только посмел перечить, но ещё и позволяет себе, ... Не слушается его? Да ещё и язвит. Какое нахальство. Итачи сморгнул наваждение, и неохотно отодвинул в сторону поднявший голову соблазн всадить пулю, всё-таки вопли и крики могут привлечь массу ненужного внимания. Вот только, когда унтерштурмфюрер коснулся кончиками пальцев зеркальной глади воды, а после ударил по той, вызывая множество брызг, это желание вернулось как ни в чём не бывало. Музыка усиливалась, словно где-то поблизости стоял орган и подстрекающий оркестр. Оцепенение длилось всего несколько секунд, но Итачи, просчитывающий каждый шаг наперёд, как дальновидную партию в шахматах, мог только метаться, как загнанный в патовую ситуацию противник. Он не может подойти. Он не может ничего сделать. А проклятый пацан уже скинул на берег мундир и фуражку. Во рту пересохло настолько, что даже губы не шевелятся. Не может окликнуть. «Как и тогда»,- мелькнувшая перед глазами картинка потухла так же быстро, как и появилась. А что было тогда? Что делать, когда ситуация патовая? Когда выхода нет? Револьвер оказался в руке быстрее, чем эта мысль достаточно ярко созрела и окрепла. Унтерштурмфюрер обернулся как раз вовремя, в тот момент, когда удумал снять брюки и услышал сразу же звук характерного щелчка. Фыркнув, он неохотно поднялся с полуприседа и стряхнул с рук капли воды. Разочарование в глазах и ухмылка на губах были на своих местах. Махнув дулом оружия в сторону, где находилась относительно безопасная суша и подлесок, Итачи  проводил глазами, как лейтенант с явным неудовлетворением плетётся обратно, да ещё с видом, что одолжение делает.  «Нужно перевернуть доску и начать сначала». 23 Сентября 1944г. 18.20. Лагерь "Чёрной гвардии". - Ещё чаю, господин бригадефюрер? Акасуна плавно поднял глаза от кончика пинцета, которым постукивал по стеклянному колпаку, под которым в трепетном танце заходилась бабочка. Нахалка порхала над его палаткой, то и дело садясь на фуражку генерал-майора, чем вызвала множество противоречивых откликов среди подчинённых Сасори. Жалкое насекомое словно испытывало его терпение раз за разом пролетая над его ухом, при этом с самым невинным видом затем приземляясь на ближайший куст. А потом обратно. Сделав неопределённый знак рукой, бригадефюрер снова перевёл меланхолично холодный взгляд из под ресниц на бабочку. Она была, бесспорно, прекрасна, её желто-зеленые крылья были разделены чёрными полосами, её напылённый рисунок поражал оттенками красок, а длинные крылья с удлинёнными концам так и просились, чтобы понести к ним раскалённую кочергу,...Она  бы вспыхнула быстро и неудержимо. Корчилась и сгорала в огне, который в одно жалкое мгновенье сожрёт эту красоту. Какая убогая кончина, какая скоропостижная смерть столь прекрасного создания. - С чабрецом или лимонником? Акасуна поднял глаза к потолку, затем вновь вяло поглядел из-под фуражки на своего лейтенанта, что теребил в руках край салфетки, которой придерживал ручку чайника. - Вы всё ещё здесь, Кабуто? - Может быть немного мёда, господин бригадефюрер? - Унтерштурмфюрер, вы ходите по краю моего терпения, граничащего с бездной отчаяния, куда я вас и сошлю, если вы не уймётесь и перестанете бегать каждые несколько часов на кухню, - будничным тоном оповестил подчинённого Сасори, стукнув при этом по стеклу пинцетом, от чего находившаяся за ним бабочка, встрепенувшись, поспешно перелетела на другую сторону. - Прошу прощения, господин бригадефюрер,  ...понимаете, я, - лейтенант замялся, вынуждая Сасори вновь устремить на него спокойный беспристрастный взгляд, чтобы тот перестал мямлить и собрал остатки мужества, если они у него имелись, в кулак, -хронический цистит даёт о себе знать, а самый приличный санузел у нас на кухне. - Недалеко от медпункта, - кивнул Акасуна, подмечая тот факт, что Якуши, ну, никак не может устоять перед соблазном наведаться раз другой в лазарет. - Господин бригадефюрер, мне прописывают антибиотики, я вынужден,... - Конечно, ты вынужден, - пинцет снова с характерным стуком коснулся стеклянного колпака, от чего по тому прошла череда глубоких трещин от места удара. Все эти жеманичества и игры так раздражали Сасори, что неожиданного для самого себя перешёл на «ты» с подчиненным, - и, какая досада, что лечащий врач у тебя именного штандартенфюрер «Алой Луны»,... - Это чтобы избежать лишней бумажной, ... - Унтерштурмфюрер, - пинцет замер в воздухе, а сам Акасуна поднял треснувший стеклянный колпак, открывая насекомому под ним быстрый путь к побегу и свободе, к которым бабочка отнюдь не торопилась, оставшись на краю своей темницы и плавно поднимая и опуская крылья. - ближе к делу, ... Кабуто многозначно постучал вновь пальцами по чайнику в руке, после чего скосил взгляд назад и откашлялся. - Бригадефюрер, вы же сами просили меня принести вам чаю. - С лимонником, - подтвердил Сасори, сузив тёмные глаза, и поглядел на тень позади лейтенанта, что расстилалась со стороны входа в его палатку. И кто бы мог подумать, что Кабуто заметит её первым. -да, унтерштурмфюрер, поэтому не заставляйте меня долго ждать. - Конечно, господин бригадефюрер, - парень кивнул, оставляя чайник на столе и убирая измятую им же салфетку в карман, после чего прибавил, глядя на бабочку, - какой потрясающий экземпляр, вам не жаль будет отпускать её? - А кто говорит, что я её отпущу, Кабуто? - Сасори коснулся пальцем бабочки, которая двигала крыльями всё реже и реже, после чего аккуратно взял хрупкое тельца двумя пальцами, чуть сжимая, - Вы сами сказали, что будет жаль, если она где-то увянет от неизбежной смерти, - конечно Якуши сказал совершенно не так, но Акасуна, привычным движением извлёкший из ящика своего письменного стола булавку, непринуждённо прибавил, - я просто обязан сохранить такую красоту. Как правило, унтерштурмфюрер Кабуто никогда не присутствовал на допросах при кропотливой работе своего генерал-майора. И каждый раз, слыша едва доносившиеся крики за двойной дверью, поднимал глаза к потолку мысленно благодарил за то, что не находится там и тем более на месте упрямого бедолаги, и возвращался к своим заметкам. Конечно, иногда на особо высокой ноте за стеной у него дрожала рука и ему приходилось останавливаться, прежде чем дальше заполнять чернилами таблицы. Ведь всё должно быть идеально. В точном порядке. Без помарок и клякс. Само собой, он не раз видел убийства и смерть, этого никак не избежать, хотя Якуши и отводил глаза в самый кульминационный момент, зная, что это не то, на что следует смотреть, да и в таком количестве психически уравновешенному человеку. По крайней мере, он все ещё надеялся, что далёк от того, кто сидит перед ним и того, кто стоит позади за полами палатки. И очень наделся, что никогда не придётся быть таким, как тот, кого с ними сейчас нет. - Когда вы сжимаете грудку бабочки, вы парализуете её, унтерштурмфюрер, для данной особи достаточно и десятка секунд, - пробормотал Сасори, проводя краем острия булавки по телу насекомого, что неподвижно лежало перед ним. - Булавка должна выступать на один сантиметр, как и для осваивания любого навыка здесь требуется время, сноровка и тренировка, - игла плавно проткнула хрупкое тельце. Кажется, Якуши даже послышался хруст вместе с которым с его лица сошла вся краска, - обязательно нужно закрепить крылья, - на столе появились ещё несколько булавок, которые были так же аккуратно и точечно воткнуты. Всё это время, Кабуто ощущал себя на месте этой несчастной жертвы. И он очень подозревал, что именно этого и добивался сидящий перед ним бригадефюрер. - Осталось оставить её засохнуть так на несколько дней. Теперь она будет прекрасной вечно, - подытожил Акасуна, после чего поднял крышку чайника и извлёк из него знакомую скрученную записку, которыми его радовали время от времени. - Ступайте, унтершутрмфюрер, - разрешил наконец Сасори, покрутив кусочек бумаги меж пальцев, после чего прибавил, - и передайте, штандартенфюреру, что его жизнь зависит от того насколько здоров будет ваш мочевой пузырь. - Всенепременно, господин Акасуна.  23 Сентября 1944г. 19.15. Казармы Конохи. - Глупый напыщенный болван! Светловолосый юноша угрюмо исподлобья посмотрел на старшего по званию, который в бессильной злости ударил по стене несколько раз кулаком, стирая казанки и оставляя кровь на облезшей краске. Прапорщику понадобилось ещё несколько долгих секунд прежде чем выдохнуть в сторону и неверующе помотать головой, он банально не мог поверить в то, что только что сообщил ему сержант. Устало сев на каменные ступени рядом с парнем, что всё ещё кидал виноватые взгляды то на него, то вновь куда-то перед собой, Хатаке уткнулся лицом в собственные похолодевшие ладони. - Как давно? - вопрос сорвался с его губ едва слышно. Он понимал, что чтобы они не сделали этого будет недостаточно, даже если сейчас бросят все и кинутся следом, единственное что их ждёт - смерть. «Алая Луна» за воротами, все страхи стали реальной угрозой, которая уже выламывает двери их дома, заставляя сидеть тихо и невысовываться в надежде, что припасов хватит до подхода подкреплений от союзников и без того истощённых постоянными стычками с противником. «Чёрная гвардия» росла, распространялась, как зараза, как бубонная чума на всю Японию. Не осталось ни одного города, ни деревни или улицы, где бы не прошла за последние года смерть, собирая подношения из ослабевших от голода или болезней людей. «Жизнь в страхе - вовсе не жизнь», - сказал бы кто-то. И это было даже не выживание, ведь войска Мадары сделали всё, что любая надежда на возможный мир рассыпалась пеплом после каждого вторжения его офицеров чёрных мундирах с характерными погонами на плечах. Сидевший рядом совсем притихший Наруто удручённо потёр загорелый затылок, затем болезненно стиснул зубы и покачал головой. Там уже пролегла здоровенная, пульсирующая тупой болью шишка. Один из разведчиков «Листа» ударил его прикладом, чтобы прикрыть свою вылазку, несмотря на прямой приказ всем не покидать пределы города. Да и как это сделать? У подступов порта стоит флот врага, у подножия стен вскоре будут и чёрные танки, а по донесению разведки беспринципные ублюдки ещё и заминировали окружавшие Коноху леса и болота. Единственным спасением для жителей, оставивших свои дома были горы и пещеры, где они и пребывали уже несколько дней, пока оставшиеся в городе солдаты занимали удобные позиции на случай того, если войска врага прорвутся в город. А это лишь вопрос времени. Они в одной бесконечной ловушке. - Может, ещё не все потеряно, прапорщик Какаши? Я думаю, они ещё могут вернутся, - пробормотал юноша, хотя и сам не верил в это. Из последних вылазок не возвращался никто. Поэтому и было поставлено табу. - Даже не знаю, что будет хуже, - лишь пробормотал мужчина, закрыв глаза и молясь, что глупые дети просто сбежали. И не вернулись. За преднамеренное нарушение правил их вполне могут казнить в назидание, или расстрелять за дезертирство. Главное, чтобы они не попали в плен. - Прапорщик Какаши, - Наруто сдавил виски руками, на которых за последние года прибавилось рабочих мозолей и новых шрамов. - Я понимаю, что так говорить нельзя, и даже язык у меня не должен поворачиваться, но, ...- голубые глаза с пролёгшими под ними тенями устало поглядели на мужчину, что в последние годы был ему не только старшиной, но и фигурой заменившей вечно занятого отца, а, порою, и потерянного друга. - Что будет, если Мадара выиграет? Хатаке открыл глаза и уставился на потрескавшийся потолок над ними. Не лучшая тема для загнанных в угол, не говоря уже о нарушении патриотического духа и , ... - Я не знаю, - лгать он не видел смысла, как и читать нотации, он их сколько пролил на голову Узумаки, что можно было бы книгу написать. В трёх томах, - я не знаю, что будет завтра или послезавтра. Они не нападают, они выжидают. Остаётся надеяться, что этого времени хватит, чтобы ...- склонив голову в сторону, Хатаке потёр уставшие от напряжения глаза, а затем цыкнул, злясь на самого себя, он всё ещё пытался выставить всё куда лучше, чем на самом деле. Но Наруто уже должен понимать, что они не в сказочной стране, где всё исправит всё одним взмахом волшебная палочка. - Я полагаю, что ты слышал о том, что сюда везут морем множество бочек с горючим. Вряд ли это солярка для обогрева для будущей зимы, полагаю, что они просто на просто зальют все им и подожгут, по крайней мере, это весьма в духе этого больного уб, ...- прапорщик остановился на полуслове и вовсе не из-за ругани, что едва не сорвалась с его губ. Сама мысль о сожжении и полыхании Конохи была такой до противного знакомой, словно он не раз её слышал, но совершенно от разных людей. И среди них не было Мадары, зато вот они все они были связаны с одним и тем же местом. Про которое он старался не вспоминать. - Пойдём, сержант, поглядим кое-что, - задумчиво начал Какаши, но, обернувшись к Узумаки, скептично сдвинул брови. Мальчишка уснул. Вот так вот просто посреди разговора прямо на каменной лестнице, приложившись к периллам. Несколько бессонных ночей на карауле давали о себе знать. Хатаке не стал его будить, поднимаясь с места, он лишь повесил на юношу свою шинель и понадеялся, что выбор, сделанный им три года тому назад был действительно верный. Ведь Наруто, что так изменился за это время, став не только взрослее, серьёзнее и сильнее,  и может быть, он сможет когда-нибудь простить ему эту маленькую ложь, а может быть и при необходимости сделать то, что не удалось самому прапорщику. Выстрелить в старого друга, когда был шанс. 23 Сентября 1944 г. 20.40 Лагерь "Чёрно гвардии". Прогремевший взрыв по северной лесополосе поднял стаю птиц в воздух, где те наперебой кричали и кружились под лучами заходящего солнца. Их взбудораженные вопли привлекли много внимания в окрестностях. Это был важный сигнал, который не стоило игнорировать, но унтершутрфюрер, что вынужденно сидел на наблюдательной вышке, покачиваясь из стороны в сторону под волнения развивающегося чёрного флага над его головой, казалось бы, и вовсе не обратил не подал виду. Глупо растянутая улыбочка на губах и вертящаяся фуражка на указательном пальце были тому свидетелями. Неизомерная расслабленность на закате дня совершенно контрастировала с обязательствами, на которые лейтенант, грубо говоря, положил ещё с раннего утра хер, когда даже не поглядел, как там его мины. Невинная ложь полковнику далась настолько же легко, как нож входит в чьё-то обречённое на смерть мясо, поэтому сейчас, склонившись над разложенной перед ним картой на самодельном столе из ящиков, унтерштурмфюрер совершенно неторопливо подставил к себе поближе керосиновую лампу. Потом нащупав где-то рядом  угольный карандаш, Дейдара прищурил глаза, вглядываясь в сторону, откуда послышался звук, после чего, чуть высунув язык, коснулся им указательного пальца и поднял тот вверх. Погрешность ветра тоже стоило учитывать. Какое-то время ещё поглядывая в сгущающуюся вдалеке темноту, Дейдара всё так же, оставаясь в состоянии восхитительной безмятежности, поставил крест на одной из точек на карте, флегматично несколько раз обводя ту в круг. - Ранен или убит? - вопрос был скорее риторическим, но когда прогремел ещё один взрыв и явно неподалёку от того, что был до этого, голубые глаза поднялись вверх в немом рассуждении. - Ранен, - всё-таки вслух предположив такой исход, лейтенант провёл линию от одной точки к другой, - и не один. Пару раз постукав концом карандаша по губам, Дейдара, снова прислушался к грохоту по лесной полосе. Должна была пойти цепная реакция, только если,  они не, ... - Да, не, бред какой-то, - даже не допуская подобный исход, парень поставил жирный крест на второй бомбе, - они б не догадались, ...А если, ... Дейдара закусил нижнюю губу в своих флегматичных раздумьях о том, что завтра ему снова, возможно, придётся идти и восстанавливать минную цепочку вокруг осаждаемого города, а потом снова и снова. День за днём. Возможно, конечно было отправить для этого любого другого сапёра с лопатой. Менее гениального, менее привлекательного. Менее харизматичного и талантливого, ... Вот сколько ему тут ещё сидеть? Ещё один взрыв прервал размышления юноши, что уже с нездоровой подозрительностью поглядел на карту, а затем в сторону. - Ранен, - вновь вечный вопрос, - или убит? Чтоб миновать безопасно цепочку вокруг Конохи необходимо было обезвредить хотя бы три мины, и сейчас все три взрыва в одной стороне немного намекали, что надо бы разведать это происшествие, чем бы Дейдара с удовольствием и занялся,  дабы размять кости и спину, да и  это было куда интереснее, чем играть в «минобой» с самим собой. Но куда там, ...Это ведь не его «собачье дело». К тому же, поиском и обезвреживанием шпионов и лазутчиков «Листа» занимался разведотряд совершенно другого подразделения «Алой луны». Звук выстрела с северной стороны, заставил лейтенанта покивать этому само собой разумеющемуся событию, ведь как иначе то. - Убит, - уверенно пометив третью бомбу, прошептал, взяв в рот кончик карандаша Дейдара, поглядев в сторону темнеющих верхушек деревьев. Время тянулось бесконечно медленно, и офицер сменил несколько выжидательных поз, пока не подтащил к себе бинокль, пытаясь разглядеть хоть что-то в сумерках . Может, не один он сегодня балуется  травкой, а то сегодня как-то долго разведчики играют в прятки с партизанами из «Листа». Где-то далеко послышались отчётливо ещё два выстрела с промежутками в несколько секунд. А потом ещё ещё спустя минуту. А ведь где-то там, ходит один бригадефюрер, на карте которого лейтенант, как бы невзначай, не отметил десяток лишних мин. Ведь именно из-за него сейчас он здесь, а за такую «услугу» надо платить, разве что жизнью. А обиды Дейдара принципиально не забывал. А вдруг ему повезёт, и Учиха Итачи наступит на одну из них? 23 Сентября 1944 год. 20.45. Лес. - Киба-кун, ...Киба-кун, ...- тихий шёпот, пропитанный страхом из дрожащих губ, раздался среди деревьев. Хината, сжимая пальцами окровавленное плечо, ещё раз с горечью пожалела за этот вечер, что не осталась в Конохе. Ведь это глупо идти на разведку, так самонадеянно и абсурдно было желать пробраться за пределы города, когда со всех сторон стоят аванпосты врага. И сейчас она, еле сдерживая подбирающуюся в горлу истерику, может лишь непрерывно трясущимися пальцами накладывать тугую повязку. Вроде и рана не такая глубокая, вроде и крови не так много она потеряла от осколка, вроде и совсем не страшно в сумеречном лесу, если бы не, ... - Шино-кун, ...Киба-кун, - облизав мокрые губы, Хината зажмурилась и вновь как можно тише позвала товарищей по отряду. Киба Инузука был так уверен в их успехе, похлопывая по плечу боевую подругу, а потом, потрепав за ухо акита-ину рядом с собой, кивнул на собаку, это главный козырь - Акамару. Этот пёс наряду со своим хозяином проходили подготовку по сапёрному делу. И поначалу всё и в самом деле шло замечательно, им удалось, почти, безболезненно проскочить мимо Наруто. Хината чувствовала себя очень виноватой перед ним, но, шанс прорвать вражескую оборону казался таким заманчивым. А сейчас вся эта затея вызывала лишь нервную дрожь в ногах у девушки, что прижимала к груди винтовку. Ей приходилось стрелять из неё только по учебным мишеням, а мысль выстрелить в человека всегда вызывала что-то холодное и тяжёлое где-то на дне желудка, будто бы она проглатывала кусочки льда и заедала снегом. В момент распределения ей по душе было пойти в команду медиков, но её отец - Хиаши Хьюга, так посмотрел на медсестринский бланк, что она поспешно положила его обратно. В диверсионных войсках было неплохо, можно было не взаимодействовать с противником, а ставить ловушки, капканы и заряды, но у Хинаты всё равно возникало это противное ощущение от непреднамеренного но всё-таки убийства, когда она находила врага, пойманного в одну из её западней. А если они были ещё живы, ...ей, везло, курок за неё нажимал другой человек, и он ни разу её в этом не упрекнул. Даже бровью не вёл как-то надменно или издевательски в её сторону, а лишь кивал назад, чтобы она не смотрела. «Прости, Наруто, прости, - непрошенные слезы вновь потекли из фиолетовых глаз, - прости меня», - сетуя на то, что так и не послушала преградившего им путь сержанта. Даже хуже - она не осталась с ним рядом, когда Киба, не долго думая, приложил его по затылку прикладом, мотивируя тем, что с таким упёртым ослом, как Узумаки, спорить бесполезно. «Одна трата времени» - так он сказал. А теперь они в лесу. Её ранила осколком третья мина, которую они почти успешно обезвредили бы, если бы не запаниковали из-за голосов, раздавшихся поблизости. Сейчас рядом рыскают «чёрные», и они не будут отводить оружие, потому что им жалко их, или потому что они тоже не хотят убивать своих соотечественников. Нет, они просто нажмут на курок и пойдут дальше. - Киба-кун, - снова тихо позвала Хината и замерла, не смея открыть глаза, когда совсем рядом хрустнула ветка под тяжёлым армейским сапогом. Может, умирать не так уж и страшно? Может, не будет даже больно? Может, ...её не найдут? Прижав к груди не унимающиеся от бесконечного тремора пальцы, Хината ещё сильнее сжала ствол винтовки, и, кажется, даже услышала, как кто-то усмехнулся. Не так дерзко, как Киба, и вовсе не так непринуждённо, как Шино. Это было, ... жестко. И издевательски. Быстро задышав, словно перед смертью сможет запомнить и аромат леса, и мокрой травы, а не те, которыми за столько лет пропитался родной город: сырость, порох, грязь, и мазут, Хината судорожно выдохнула. Она готова. Раскрыв трепещущие ресницы, девушка испуганно дёрнулась, когда в это же мгновенье увидела перед собой знакомое лицо. И вовсе не от того, что это лицо было ей другом или даже знакомым. Нет, вовсе нет, она видела его с плакатной вывески, что несколько лет к ряду обклеивали все кварталы Конохи. Бумага не передавала всех тех черт, что сейчас были у неё перед глазами, но тем не менее лицо было абсолютно и безоговорочно узнаваемым. Почти таким же красивым, таким же утончённым и холодным, как и на плакате с надписью «Разыскивается опасный преступник, дезертир и убийца». Только волосы ещё сильнее отросли. Это Учиха Итачи. Хината приоткрыла губы, но так и не смогла произнести ни слова. Собственный голос не слушался, как и одеревеневшие пальцы, неистово сжимающие винтовку. - Guten Abend (Добрый вечер),- вежливо произнёс мужчина, склонив голову на бок и растянув губы в мрачной улыбке, -Wirst du dich uns anschließen? (Вы присоединитесь к нам?) Девушка лишь продолжала во все глаза смотреть на врага в чёрном мундире, на плечах которого она сразу увидела отличительные погоны его высокого звания, а так же шеврон элитного отряда самых отъятых мерзавцев и убийц фюрера «Чёрной гвардии». Заметив шевеление позади стоявшего перед ней, как она могла судить, генерала, она перевела взгляд и невольно дёрнулась назад, но лишь упёрлась в ствол дерева позади неё. Это был Киба. Его волосы были грязные и заметно пропитавшие кровью, на лице были заметны следы недавних ударов, из рассечённой раны над бровью всё ещё текла тонкая багровая струйка. Он тяжело дышал, Хината видела, как он хрипит в грязный кляп и  еле стоит неестественно скрючившись. Походило на то, что ему сломали рёбра, чтоб Инузука стал более послушным, но таким Киба никогда не был, и даже сейчас он то и дело норовил дёрнуть плечом и скинуть руку солдата, державшего его. Рядом был и Шино, выглядел он ничуть не лучше Кибы - чёрные очки треснули, нос был разбит, а тёмно-зелёный жилет был заметно перепачкан. В последний раз, когда она видела союзников, именно Абураме задело больше всего, и именно поэтому одна из его рук безвольно весела с пропитанным кровью рукавом. Перед ребятами стоял ещё один офицер, тоже в чёрном мундире и с отличительной нашивкой, но лица его Хината не видела, хватало и того, что он в окружении пяти вооруженных врагов, заметно превосходящих их силой и выживаемостью. Даже думать о побеге или милости врага было бессмысленно, и Хината это понимала, но, несмотря на это всё ещё не отпускала своё оружие. Да, она не успеет выстрелить. Да, её даже не расценивают, как противника, раз не торопятся убить. Но, может, у неё есть хоть шанс, ...хоть один шанс, ... - Унтерштурмфюрер, ...- позвал стоящий перед ней Учиха Итачи позвал того, кто следил за другими пленниками, на что тот неспешно обернулся. Хината шумно втянула воздух, обомлев от того, кто стоит сейчас напротив неё в чёрной фуражке. Этого не могло быть. Это было просто невозможно. Он погиб. Умер. Его убили в плену. По крайней мере, ... так говорили. А сейчас он стоит перед ней такой надменный, такой безразличный, что без всяких слов и сопротивления с её стороны отбирает у неё оружие, пока она может лишь, широко распахнув глаза, таращиться на него, как на воскресшего из мёртвых. Ведь это Саске! Они вместе посещали один класс подготовки. Вместе ходили на одни и те же занятия. Даже стояли рядом и обедали вместе за одним столом,  пока, ...пока его старший брат не устроил резню. Тогда все отдалились, испугались и, словно, боялись запачкаться этой грязью и безумием от него, несмотря на то, что он был лучшим на их потоке. Все кроме Наруто стали обходить его стороной. Фамилия Учиха стала сродни клейма предателя. - Иди, - бросил ей Саске, грубо взяв за локоть, когда она хотела позвать его по имени. Он ведь не мог забыть, не мог предать, ...он ведь, ... Встав рядом с Кибой и Шино, Хината с грустью обменялась взглядами с парнями. Они тоже его узнали. И если Шино был угрюм, то Инузука полыхал яростью, который только кляп и сдерживал.  -Eins, ... zwei, ... drei, ... - услышала Хината, краем глаз следя за тем, как раскачивается дуло револьвера Учиха Итачи перед ними, поочерёдного указывая на каждого пленника, после чего, поджала губы, поняв, что он собрался сделать, - vier, .... Недоуменно посмотрев в сторону, откуда донёсся приглушённый рык, а затем жалобный скулёж и Акамару, Хьюга отчаянно дёрнулась вперёд, будто бы она и вправду могла хоть кого-то спасти, но Саске всё ещё жёсткой хваткой удерживал её на месте. - Нет! Нет, ...- слезы потекли против воли девушки, а между тем револьвер в руке мужчины вновь начал поочерёдно указывать на каждого из них, - прошу вас, перестаньте! Прошу, ... -Eins, ... zwei, ... drei, ... vier, ...- дуло указало на неё, а генерал расплылся в улыбке, не предвещающей ничего хорошего. Она была жуткая и тёмная. Этот человек явно получал несравненное удовольствие играя с их жизнями. - Untersturmführer, die Tränen des Mädchens berührten mein Herz, (Унтерштурмфюрер, слезы девушки тронули моё сердце), - мягко обращаясь вновь к Саске, что на это фыркнул в сторону, Итачи  ядовито добавил, - Ich werde sie nicht töten. Du wirst dies tun.(Я не стану их убивать. Это сделаете вы). - Du hast kein Herz (У вас нет сердца), - изъясняясь на немецком в довольно фривольной форме к генералу, Саске словно намеренно ожидая, когда на него упадёт ледяной взгляд чёрных глаз, без особого желания прибавил, - Brigadeführer (Бригадефюрер). Хината могла лишь наблюдать, может быть, какие-то слова она и знала на немецком, но сейчас вся эта речь была для неё бессмысленна, она лишь могла смотреть на свои ноги,  поочерёдно представляя всех тех людей, с которыми она не успела проститься. Один за другим они пролетали в её воспоминаниях. Война - очень жестокое и беспощадное время, постоянно кто-то погибал в перестрелке или попадал в плен, а маленькая победа всегда оборачивалась кровавой бойней. И даже сейчас, когда ей в спину уткнулась винтовка кого-то из солдат, а на плечи с силой нажали, вынуждая встать на колени, как и других пленников, она думала лишь о том, что если бы её глупая смерть что-то решала или могла хоть на что-то повлиять, она готова была бы расстаться с жизнью за то, чтоб настал мир. Тот самый мир, о котором никто ничего давно слышал и знал из их загубленного войной поколения, тот мир, в котором будет безопасно выходить из дома, тот мир, в котором хочется жить, а не выживать изо дня в день. Услышав грязные ругательства с правой стороны, которые шли от никого иного, как от Кибы, что, избавившись как-то от грязной тряпки, отказывался вставать на колени перед «чёрными» и теперь бросал вызов Саске, рьяно высказывая всё, что думает об этом презренном предателе, продажной мрази и гнусной твари, и то, что, ... Договорить Инудзука не успел, Учиха-младший выстрел ему в одно колено, затем в другое, вынуждая того упасть перед ним лицом в землю исступлённо крича от боли, и шипя новые оскорбления сквозь зубы. Он стрелял так просто. Так непринуждённо. Будто бы делал это не раз, хотя с таким старшим братом, ... Горячие солёные слезы, так и не перестали стекать по щекам, подводя новые рыдания в груди. - Не убивай их, ...пожалуйста, ...возьми мою жизнь, не трогай их! Пожалуйста, ... - Хината, ... не надо, ...- сквозь разбитые губы и нос, сипло прошептал рядом Шино, коснувшись уцелевшей рукой края её одежды.- У них нет чести. Но Хината смотрела только на Саске, он был гораздо бледнее, чем ещё несколько секунд назад, и на то, как он отводит глаза, будто бы пряча взгляд за чёрным козырьком или отросшей чёлкой, а потом приоткрывает губы, словно пытаясь что-то сказать, но сжимает те, так и не проронив и звука. И даже в этом жесте, ей кажется, а, может, ей просто очень хочется, чтобы это было так, те самые слова, которые он так и не произнёс. Мне жаль. - Untersturmführer, ...- елейно напоминает о себе Учиха Итачи, который стоит рядом с Саске так близко, что почти касается его, можно подумать, что это он сейчас, как марионеткой, как бездушной куклой, использует руки младшего брата для удовлетворения самых низких и отвратительных желаний. - Worauf warten Sie noch? (Чего вы ждёте?) И вот рука с револьвером заносится вновь, Хинате в расплывчатом от слез зрении даже мерещится, что Саске трясёт не меньше, чем её саму. Раздаётся новый выстрел. Девушка плотно смыкает веки. Она не хочет этого видеть. Не хочет видеть, как они умирают. Не хочет видеть, как падает навзничь Шино, и затихает навсегда Киба. Она никогда в жизни не хотела сейчас, как и раньше сидеть с ними на дежурстве, слабо улыбаться на безобидные шутки и геройские замашки. Собирать очередные ловушки, которые они на следующий день разложат в самых каверзных местечках для «Чёрной гвардии», а потом ещё украдут ящик с сырой рыбой, как тогда, месяц назад и сварят суп. А ещё, они могли бы... Револьвер щёлкнул снова. Тело упало с глухим стуком на прикрытую старыми листьями землю. Саске мрачно опустил оружие и посмотрел на трясущееся в беззвучных рыданиях солдата в зеленом комуфялже "Листа", а затем поднял тяжелый взгляд на бригадефюрера, который безучастно стоял позади него, подобно мрачной тени и улыбался. Своей прокажённой улыбкой. Своим бездушным ледяным взглядом. И ладонь, что легла на его плечо, казалось марает его в той самой крови, что он пролил сейчас по чужому приказу. Вешает на него клеймо, что он такой же, такой же, как этот дьявол в черном мундире и с генеральскими погонами. Действительно. А чем он лучше-то? Вернув взгляд к последнему партизану, остывшему в живых, Саске поднял револьвер и направил его на него, однако так и не нажал на курок, несмотря на то, что из всех застреленных сегодня им людей, этого человека он жалел меньше всех, его рука дрожала. Его и впрямь трясло не меньше, чем стучащего по опавшей листве окровавленными и грязными кулаками Кибы. По искаженному болью и ненавистью чумазому лицу стекали горячие слезы, его колени были перебиты пулями, а он тянулся лишь поочередно к товарищам, протягивая к ним руки, хватая ртом воздух, а затем зажмуривая глаза, не в силах принять истину. Саске крепче ухватил рукоять револьвера. Вряд ли бы Инузука сомневался, стрелять в него или нет. Вряд ли бы его рука дрожала и он застыл в оцеплении, когда он увидел его в чёрной военной форме и нашивками уполномоченного унтерштурмфюрера "Алой Луны". Тогда почему сейчас, он Саске так тщетно пытается заставить себя нажать на курок в третий раз, разве девчонка не заслуживала большего, чем этот напыщенный кретин, что сейчас буквально жрет землю от боли и рыдает взахлёб, глядя на трупы товарищей? И с каждой секундой, с каждой мыслью, с каждой жесткой нотацией самому себе, Саске видел, как невольно опускает дуло револьвера, и в нём просыпается отвратительная жалость к этому человеку. А тот, устремив на него ослепленные слезами глаза, дёрнул рукой быстрее, чем смог среагировать юноша. Очередной выстрел раздался в лесу. Застывший на миг на месте Киба, дернулся, как от сильного толчка в грудь и упал навзничь замертво. Не от пули Саске. - Мы пленных не берем, - приглушенным шепотом напомнил бригадефюрер, убирая свой пистолет обратно в кобуру на поясе. На месте поганой улыбки вновь была непроницаемо холодная маска, только уголки губ слегка подрагивали, будто бы все безумие и безмерная тьма, так просилась наружу. Саске бросило в дрожь.