Вьетнам

Коричнево-серая полоса вонючей грязи, которую на схеме местности издевательски наименовали дорогой, продиралась сквозь непролазную зеленую чащу, петляя, как вусмерть упившийся забулдыга по дороге от кабака к борделю. Трясло немилосердно, так, что через пару часов внутренности, казалось, покрывались синяками из-за бесконечных ударов о ребра. М113 выползали одна за другой из зарослей, месили гусеницами жирную чавкающую жижу, кружили вокруг дымящихся руин. Надо было найти место поспокойнее, попытаться - для очистки совести и во имя исполнения приказа номер какой-то там - спрятать бронетранспортеры под сомнительной защитой стен, устоявших во время последней бомбежки. Из пышущего жаром нутра перегревшихся машин вылезали, ругаясь, просоленные от пота и неразличимо одинаковые из-за грязи, покрывавшей лица, солдаты, обменивались короткими фразами, оглядывали с безразличной злобой доставшийся тяжкими усилиями трофей. Три проклятых, долгих, невыносимо-тяжелых, отвратительных месяца ушло на то, чтобы отбить у гуков забытый всеми городок посреди джунглей. Не городок даже, так, одно название – мяукающее-непроизносимое, одно из многих, которые никто уже не трудился запоминать. Несколько изуродованных боями домов, неожиданно крепкий ангар, одна-единственная раскуроченная дорога и вездесущие, жадные, дышащие голодным жаром в спину треклятые джунгли. Гуки дрались за эту точку на карте как обезумевшие, хотя, по единодушному мнению Майка и его товарищей, никакой ценности городок не представлял ни сам по себе, ни в стратегическом или тактическом смысле. И все же они раз за разом вгрызались пулеметным огнем в изорванные пулями стены, поднимали себя из вечно гниющей и никогда не сгнивающей жижи и шли, повинуясь командам, как отупевшие от непосильного труда животные. Вспышки догоравшего огня, глодавшего в развалинах остатки вьетконговского хозяйства, подсвечивали оранжевым окруженные джунглями дома, и безучастный взгляд светло-серых глаз сидящего прямо на грязной земле американца скользнул по равнодушным сгорбленным фигурам солдат. Майк яростно скреб ногтями кожу под штаниной камуфляжной военной формы. Этот укус не то овода, не то какого еще местного москита его раздражал и бесил. Странное дело, они уже несколько месяцев тут ходят по острию ножа без медикаментов и серьезной помощи извне, а он продолжает реагировать на мелкий дискомфорт. Место укуса болело и чесалось. Майк знал, что нельзя чесать, будет хуже, но все равно царапал кожу грязными ногтями до крови и с тоской думал об аптеке в родном Бангоре, где можно было задешево купить баночку мази, которая вылечила бы любую чесотку вмиг. Впрочем, кто будет поставлять эту мазь в джунгли, мать их? Вспомнились коровы с грустными глазами на ранчо в далеком Техасе. Их тоже заедали слепни, и они с ленивой обреченностью отмахивались тяжелыми хвостами. От судьбы не убежишь, от оводов и гуков тоже. Где-то там метался Оскар. Сейчас Майк его ненавидел. Он ненавидел школьного приятеля последние три месяца, как раз с того дня, когда их, сопливых зеленых новичков высадили в джунглях, и рослый сержант рявкнул на них в непечатных выражениях, высказываясь в таком духе, что неплохо бы бывшим гражданским поживее шевелить булками, если они не хотят стать падалью для местных тварей. Сейчас Майк не был вовсе уверен в том, что быть падалью такая уж плохая перспектива. По крайней мере, если тебе повезет быстро сдохнуть. Это напоминало какое-то дерьмовое подобие шахмат, только вместо доски под ногами было коричнево-серое месиво, в котором с легкостью можно было утонуть, если не повезет свалиться с ног, когда на спине будет тяжелое снаряжение. А в бой шли одни пешки, пока фигуры рангом повыше вещали о высоких материях доверчивым потребителям патриотических идей. Патриотизм, тщательно простерилизованный и упакованный в точно выверенной граммовке в консервные банки, продавали американским гражданам так же, как арахисовую пасту или бекон. Когда-то, в прошлой жизни, три месяца назад, Майк тоже был рьяным поклонником консервного патриотизма. Теперь же от вдохновляющих речей о героизме и защите правильного порядка горло скручивало рвотным спазмом. Всех тошнило от гуков, от джунглей, от жары и москитов, от командиров, друг от друга. Все умирали от усталости, дохли от ран, загибались от жары и болезней. Все потеряли веру в то, что этот ад когда-нибудь закончится, еще в первые дни после переброски сюда и теперь уныло существовали в ожидании неминуемой и неожиданной – даже если ждать ее каждую секунду, она все равно будет неожиданной, черт ее побери – смерти. Тупое безразличие перемежалось звериными вспышками злобы. Все давно посходили с ума и забыли, что когда-то были способны хотеть чего-то, на что-то надеяться, принимать решения, а не тащиться куда-то по приказу. Все - кроме чертова проклятущего Оскара. Майк в очередной раз царапнул по укусу, с каким-то злорадным удовлетворением глянул на выступившие на вздувшемся участке капли крови. Оскар больше всех твердил о долге и патриотизме. Захотелось повалить мерзавца в грязь и бить кулаком по роже, пока она не превратится в кровавое месиво. Он на что-то надеялся. Он видел в этом всем какой-то смысл. Он наверное хотел получить блестяшку на грудь и на плечи. И чтоб вручала ее какая-нибудь жирная свинья, из тех, что вещали насчет величия страны. Зарокотали пулеметы узкоглазых, и Майку стало любопытно: а что там, с той стороны？Тоже ура-патриотизм, только в другой обертке？Опиум？ Обещание сорока девственниц после смерти？ Хотя про девственниц это откуда-то из другой серии. Майк поймал себя на мысли, что он ничего не знает о тех, кого их учили ненавидеть.