буду твоим пёсиком

Чёртово сердце предательски сильно стучит, в спину смещается, к лопаткам ближе, чтобы защемило поскорее. Тэхён кровь утирает запястьем, пачкая некогда белоснежные рукава своей рубашки, но вставать пока не собирается, голову лишь поднимает и смотрит зло на Юнги, что там, наверху, излучает тёмное презрение. Чистейшее. Такое же концентрированное, как и мазки крови на покорёженных костяшках. А Юнги перед собой видит единственную в своём роде чёрную икону, идола, которому почему-то нужно поклоняться. Но этого ему хочется меньше всего. Именно поэтому и бесится. Именно поэтому сейчас Тэхён на коленях собственную кровь в жертву раз за разом приносит, а Юнги сверху наблюдает за всем этим, с безразличным лицом смотрит, хотя самому хочется упасть этому омеге прямо под ноги, целовать тонкие коленки, виднеющиеся из-под школьных брюк, слизывать кровь тэхёнову и себя на плаху положить за каждую пролитую им каплю этой драгоценной жидкости. — Бесишь, сука, — выхаркивает Юнги уродливое. Эти два слова выжигаются на сердце угольными буквами, что с каждым стуком их размазывает чёрной песчаной грязью. Тэхён хмыкает громко и хрустит пальцами, морщась от боли. — Ты бесишь не меньше, — чересчур спокойно. Оправа пластиковых очков разрывается напополам под аккуратным, но испачканным коленом. В замутнённых и чуть подслеповатых глазах ни капли сомнения, ни грамма стеснения. Он, как святое, — над всем этим и над самим Юнги возвышается. И тот это чувствует, дрожа от злости. Тэхён этого альфу ненавидит, отвергает, хоть и любит всем своим естеством, и телом тянется на знакомый запах шафрана и красного апельсина. Но бороться против этого уже перестал — бесполезно противиться природе, как бы ни пытался. Поэтому парень просто ждёт, когда учебный год закончится и омега может спокойно свалить из этой школы, забыв про этот ужас. Забыв про то, что любовь может стать смертью. — Когда ты уже сдохнешь? — Юнги садится на корточки и за кадык к себе притягивает. У альфы силы немерено, а ещё наглости и злости на весь мир в лице маленького Тэхёна, что смотрит на него такими же злющими глазёнками из-под нависшей на них густой чёлки. По телу ток электрический разрядами сердцу в унисон. — Только после тебя, придурок, — хрипит омега, пальцами за чужие широкие ладони хватается, кожу царапая. Юнги снова швыряет истощённое тело в стену, будто чёрных синяков с опухшими шишками на ногах, руках и груди недостаточно. Кости хрустят. Тэхён дышит тяжело и за голову держится, прикрывая её. Не поднимается — не рискует, да и не хочет уже. Юнги ненавидит омег, наверное, с рождения. Они грязные, низкие, только и умеют, что паразитировать на альфах. Парень знал, что рано или поздно и у него появится омега, предназначенный ему, связанный с ним негласными узами, только вот Тэхён самая последняя для этого кандидатура. Он сочится сексом и похотью, играет на нервах, заигрывает и не брезгует позабавиться с чужими членами, кроме Юнги. Словно насмехается над альфой, хочет унизить. Правда, так считает Юнги. Хоть он и не склонен верить чужим рассказам, но почему-то в это верит безоговорочно. Даже сейчас омега улыбается похабно, кровь с нижней губы слизывает, закусывает и снова языком проводит. У Юнги даже от такого член кровью наливается, бухнет. Альфа заводится, злится, только сам на себя и Тэхёна во всем винит. — Юнги! — слышится знакомый голос издалека. Как временное спасение. Вдалеке Намджун рукой машет и взглядом мажет по разбитому вдребезги Тэхёну. Во взгляде боль бесконечная. Он трусливо отворачивается, выходя за ворота. Ветер отрывистым порывом забивается в глаза, словно пригоршни песка под нижними веками скапливаются. Юнги уходит за Намджуном, оставляя после себя Тэхёна, в очередной раз превратившегося в ничто. Парень собирает себя по кусочкам, расклеивается и складывается снова. Он не оттирает грязь и кровь с себя, — уже бесполезно, — идёт домой, как есть, где еда от тёти в холодильнике, не убранные с утра тарелки лежат в раковине, а голодный котёнок, только недавно начавшими расти коготками бросается на деревянные двери и поцарапанные косяки, пока его хозяина нет. Тэхён устал от всего этого. Словно в его поганой жизни нет больше проблем помимо Юнги. Быть судьбой предназначенным альфе, у которого есть в жизни всё — власть, деньги, нужные знакомства, друзья, отличные родители, — тяжело. А ещё тяжелее знать, что он своего омегу не принимает. Но остальные люди как-то живут же, правда? Тэхён спрашивает сам себя и уголки глаз запястьями утирает. Тело ломит, придавливает к узкому разложенному креслу, стоящему в углу. Уже не болит, лишь пульсирует спёкшаяся кровь на губах, да внутри свербит надломленное желание жить, что шарфом жёстким обматывается и смотрит в душу просящим взглядом. Рядом котёнок лижет ладони, ходит по синякам, топчется мягко на груди и сворачивается калачиком, вызывая тонкую, невесомую улыбку. Омега всё же находит в себе силы, чтобы встать, держа этот пушистый комочек в своих избитых руках. Пока, урча, на кухне котёнок кушает еду из большой миски, Тэхён моется в душе, смывая грязь и кровавые пятна, изредка всхлипывая от того, как по синякам струи душа бьют, полосуя водой. По потемневшему от времени кафелю стекает каплями конденсат, растворяясь в поверхности. Тесно, душно и жарко. Тэхёну хочется расправить крылья свои, которым больно от онемения, которые чешутся. Только их нет. Тихо журчит уходящая в пол вода, с волос капают крупные капли, облизывая тонкое голое тело. Изнемождённое. Перекись выжигает шипящую кровь в прозрачный цвет, мазь пахнет ядовитой мятой, кожу холодит. Но Тэхён ко всему привык уже. Даже не морщится. По маленькой квартире раздаётся тихая трель. Как громкий колокол ранним утром, пугающий птиц, уютно устроившихся на хрустящей деревянной балке под старым церковным куполом. Парень вздрагивает, но не встаёт со стула. Звонок раздаётся ещё раз, дольше и уже раздражительней. Всё ещё удивлённый тем, что это к нему, Тэхён открывает дверь. Перед ним Намджун мнётся с небольшим пакетом в руках. Смотрит глазами щенка побитого, когда видит чужие руки и оголённые ноги. И за зубы язык. Молчит. Тэхён роняет тихое «ну, проходи, раз пришёл» и уходит на кухню, чайник ставит. За спиной шуршание пакета. Намджун на стол печеньки кладёт. Любимые тэхёновы, мягкие, с черничной начинкой. Тэхён молчит, Намджун тоже. Тишину нарушает шум закипающего электрического чайника. Котёнок, урча, привычно укладывается на колени к Намджуну, втирается в ноги, лапами упирается в живот и ещё пока тонкими мягкими когтями тянет к себе пушистый тёмно-синий свитер. — Тэхён-а… — Скажи, что ты просто попьёшь со мной чай и уйдёшь, — просит Тэхён, не осмеливаясь поднимать взгляд на парня напротив. — Я просто попью с тобой чай и уйду, — повторяет за ним Намджун после паузы и замолкает. Он проглатывает то, что хочет сказать, и то, что сказать хотел. Разглядывает, как влажные волосы топорщатся в разные стороны, длинная футболка мокрая на плечах задирается в бёдрах, совершенно не прикрывая огромный синяк на коже, расцветший фиалковыми пятнами и болотной зеленью до черноты. У Намджуна внутри всё клокочет, бьётся и крошится в труху, прогнившую пеплом по ветру. Больно до слёз, до сжатых от сколов челюстей. Но Намджун терпит. Хоть и не сильный. Тэхён наливает чёрный чай в их любимые чашки, которые пока ещё не выкинул, и ставит одну перед Намджуном. Тот хватается за парня, совсем легко и невесомо, потому что иначе будет больно им обоим [Тэхёну больнее]. Намджун вдыхает запах любимый, надломанный, перечёркнутый широкими мазками крови. Носом прохладным он в солнечное сплетение тычется аккуратно и лбом мягко прикладывается, кольцо рук не разжимая. Тэхён дыхание задерживает от трепета, что словно резким током пробил и выбил абсолютно весь кислород. Так нельзя, но Тэхён не противится, потому что не забыл ещё. Тело помнит эти ладони нежные и обращение с ним, как с единственной драгоценностью в мире. Только вот Тэхён не Намджун, а уж тем более не Юнги — чужую судьбу ломать не хочет. Сам лучше сломается. «Я не тебе предназначен, а у тебя другой омега», — хочется проскулить Тэхёну, а сам лезет неуверенно пальцами в густые волосы цвета меди с яркими рыжеватыми отблесками, всё же тяжко вздыхая, отчего вздрагивают они оба: Тэхён, потому что слишком нелегко, а Намджун, потому что не хотел отмирать, застыв в любимой когда-то позе. Тэхён не ждёт, когда парень одумается, и отстраняется сам, оставляя свои призрачные прикосновения на чужих плечах. Умиротворённо, кот вытягивается во всю длину и, неловко мяукнув, падает на пол, успевая в коротком полёте перевернуться боком, чтобы не плюхнуться на спину. Тэхён не говорит ничего, не журит, не ругается и даже уже не истерит — понимает всё больше, чем кто-либо другой. Только в жалости этой всей он не нуждается [больше]. Ему не нужно намджуново одобрение, намджунова боль, намджуновы взгляды, полные отчаяния. И Намджун даже не нужен. Потому что Тэхён не бракованный, к сожалению, и ему до ломоты в костях Юнги требуется, который смотрит на него взглядом злым, бьёт со всей силы и ненавидит его так, что воздух рядом полнится этим ощущением. А эти шевелящиеся черви внутри при виде Намджуна — устаревший чуждый анахронизм, от которого нужно избавляться, выплёвывая извивающиеся останки. Отпивая чай, парень пытается согреться изнутри, где чужие ледяные сталактиты повисли, не тают совсем, а лишь разрастаются во все стороны, царапая сердце и через самое его дно рвясь пройти насквозь. Котёнок трётся о больные ноги и уходит, не дождавшись ответной реакции от хозяина. Как и уходит Намджун. Парень всё ещё мнётся на пороге, коленки голые синие взглядом обводя, силится отвернуться, но, не выдерживая, обнимает Тэхёна, к себе прижимая обречённо. Тёплое дыхание по тончайшей чувствительной коже аккуратным поцелуем на кровяную застывшую корочку невесомо ложится, но Тэхён ощущает на губах тяжесть всех крестов гранитных с кровью из-под вздутых пузырей. Намджуново «прости меня», омега проглатывает, не подавившись, принимая поцелуи один за другим. Сердце жалобно бьётся птицей в грёбанной металлической клетке, чьи прутья часты, но тонки и режут похлеще наточенного лезвия ножа. Сопротивляться нет сил. Тэхён откидывает голову, стукаясь о стену головой, — это чувствует альфа всем телом и почти отпрыгивает от парня, сжимая ладони в кулаки. Больное выражение лица не скрывает ни капли, потому что Тэхён, как личное божество — ему можно всё на свете, да хоть на шею альфе наступить, переломав каждую косточку. Омеге и говорить не нужно, Намджун и так всё понимает: что зря пришёл, что зря позволил себе поцеловать, что зря по глупости решил разбинтовать старые раны, позволив им закровоточить, наивно считая себя способным остановить это безумие. Тэхён дверь захлопывает так сильно, что штукатурка сыпется с потолка старой осевшей пылью. Он не оставляет входа, только выход, который, впрочем, запирает тоже. Он готов последовать в ад, под ладонями Юнги, что толкают его в пучину, в бездну, без возможности вернуться. Добровольно отказываясь от Намджуна, Тэхён не только жизнью, судьбой своей жертвует, но и чужое не забирает. Да, Намджун — это уже чужое, совсем не его. Солью и горечью на языке его имя оседает. И Тэхёна рвёт слишком громко. Организм отрицает чужое всячески, как может. Телу нужен Юнги, а душе — подальше бы отсюда, пролететь сквозь крепкими нитями плетёную петлю, устремившись вверх. В груди воздух спирает, а изо рта чужие прикосновения жёлтой слизью льются, вперемешку с крупными отчаянными слезами на щеках. Парень сплёвывает последнее оцепенение на кончиках пальцев и ползёт до жёсткого кресла, чтобы уснуть, забывшись ярким тёплым сном.

■■■

В школе про Тэхёна ходят слухи разные, что попал он сюда только из-за того, что отлично умеет скакать на членах и хорошо постарался в своё время для того, чтобы попасть в эту элитную школу. Неизвестно, кто пустил этот слух, да и не важно, потому что все эти взгляды презрительно-снисходительные уже ничем не смыть, не откреститься от них. И никакие отличные оценки или примерное поведение не доказывают обратного. Почти сразу же все в классе Тэхёна начали избегать, смеялись за спиной, косились недоверчиво, но хотя бы перестали задевать и унижать. Потому что рано или поздно всё приедается, становится скучным. Ко всему привыкается. И Тэхён как-то привык. Пока Намджун не влетел в его мир, как ураган. Он приходил по утрам, провожал домой и оставался на ночь, чтобы немного поспать на тэхёновых острых коленках. Тэхён просил его не предавать их отношения огласке, скрывать, как только можно. И Намджун, на удивление, слушался. Теперь, спустя год, всё поутихло, но ничего не изменилось. С тех пор, как они прошли тест, где уже точно определили их вторичный пол и на бумажке чёрным по белому красовалось «ОМЕГА», у Тэхёна опустились руки. Он надеялся, что окажется бетой и хоть остаток его жизни пройдёт спокойно. Но нет. И после первой болезненной течки, появился запах. Приторный аромат обычного клубничного джема, всем насточертевшего. До сблюя отвратительно. Только вот Намджун этот запах не ощущал и улыбался всё так же привычно и любя. А Тэхён уже надломленно, понимая, что в любой момент этот воздушный счастливый замок рассыплется на мелкие кусочки. Нагрянул Юнги, которого Тэхён и не знал до тех пор, пока не столкнулся лицом к лицу за школой. По телу дрожь то ли от страха, то ли от радости, потому что даже сквозь дымную занавесу этот тяжёлый громоздкий запах шафрана и красных спелых апельсинов просачивался в каждую клеточку тэхёнова тела и оседал там мёртвым железным грузом. Юнги первее Тэхёна осознал тут, что к чему. Тогда Тэхён узнал, что значит концентрированная боль, ударившая в солнечное сплетение костлявым кулаком. Сладостно-терпкий аромат с лёгкой горчинкой разъедающей патокой сочился через ноздри к самим лёгким, не давал свежему воздуху проникнуть вовнутрь, приютившись гниющей злой собакой на сердце. Юнги не сказал ни слова, лишь заставил кровь в теле течь в обратном направлении, каплями скапливаться на уголках глаз, течь из носа, приливать к избитым местам на коже, что саднят после жёстких каблуков на дорогих кожаных туфлях. Небо над Тэхёном ярко-голубое, а в глазах искрящаяся чёрная пелена окутывает тёмное «ненавижу».

■■■

Густое плотное чувство того, что хочется свернуться калачиком в чужих вещах, пропитанных таким нужным запахом альфы, которого просит тело. Но скрипя зубами после того, как ему прилетает в голову тяжёлым баскетбольным мячиком, парень медленно встаёт, слыша тихие смешки где-то позади, и отпрашивается у учителя в туалет, а сам уходит к умывальникам. Солнечные блики отсвечивают радужными разводами по запачканной поверхности. Тэхён выкручивает металлическую ручку до упора и окунает ладони в ледяную струю, чтобы умыть лицо, а после приложить холодные пальцы к голове, которая чувствительно гудит после удара. Капли воды уродливо стекают с бровей и слипшихся ресниц, очерчивая дорожки по щекам, линии подбородка, кадыку, и впитываются в широкий ворот свободной майки. Запах, до боли нужный и тёплый, подкрадывается сзади. Тэхён расслабляется раньше времени, не замечает угрозы, которая уже тянется к нему своими тонкими, но крепкими руками. За плечи, Тэхёна резко разворачивают к себе и прижимают к мокрому бортику металлического умывальника, что, подозрительно скрипнув, затихает. Глаза полны ненависти и слишком близко, а Тэхён лишь думает о том, как некрасиво сейчас он, должно быть, выглядит. Парень утирает влажными ладонями лицо, размазывая кривоватые мокрые дорожки в более безобразные. Юнги взгляда не отрывает, держа руки напротив бёдер омеги и слегка касаясь их острыми кончиками больших пальцев. Изо всех сил Тэхён избегает смотреть в глаза напротив, боясь потонуть в омуте ненависти, которая словно электрическим током тело прошибает. — Помнишь, что я тебе говорил? — в голосе одна лишь сталь. Тэхён в ответ боится и звук издать, лишь пальцами нервно подол своей майки перебирает и смотрит на то, как идеально выглаженные стрелки на брюках гнутся при соприкосновении с поверхностью лаковых туфель. — Из себя выводить любишь, — не вопрос, скорее утверждение. Альфа хватает парнишку за подбородок раскрытой ладонью. Чувствуя на своих губах отголоски чужого дыхания, у Тэхёна начинают трястись ноги. Он ищет опору, боясь упасть, и почему-то ухватиться за лацканы чужого пиджака уже не кажется такой плохой идеей. В чужие омуты Тэхён всё же падает. Отчаянно и бесповоротно, всматриваясь в них, ища что-то. И провалиться ему на месте, если он там себя самого отыщет. Юнги застывает, неожиданно замечая милую слегка расплывчатую родинку на кончике носа, поднимая взгляд чуть выше он видит огромные глаза с бесконечным детским восхищением и девственной чистотой, какие только у детей бывают. Губа, треснутая на самом уголке, сочится запёкшейся кровью, ниже по самому краю челюсти небольшой синяк расплывается грязной уродливой медузой на светловатой коже. Инстинкты самосохранения сдают перед омежьими. Тэхён прижимается своими губами к чужим легко и почти невесомо, чувствуя самую сладкую дрожь во всём теле. Отстраняется, чтобы довольно громко взглотнуть накопившуюся слюну и чмокает ещё раз, жмурясь так, что веки с зажатыми меж ними звёздами болят от рези. Парень делает паузу и ждёт, что через секунду его голова окажется на металическом умывальнике, а по уху прилетит каблуком, но ничего не происходит. Спустя десять секунд всё такая же тишина, лишь где-то позади на поле раздаются выкрики, стуки мячей, совсем рядом стрекочут цикады, а из крана слева капает вода, мерно отсчитывая время. Неуверенно омега разлепляет веки и сталкивается с внимательным взглядом Юнги. Тот смотрит пристально, а в глазах сквозит непонятное ощущение. «Ещё», — вертится в голове мягко, но настойчиво. И Тэхён тянется за поцелуем снова, но на этот раз Юнги прикрывает чужие раскрасневшиеся губы своей ладонью, а у самого сердце пропускает удар и сбивается с грёбанного ритма. Тэхён, как божество, требующее собственной крови для перерождения. Тэхён, как изваяние из графита, въедающегося в пальцы. Тэхён, как сосуд любви, созданный лишь для ненависти. Тэхён — его истинный и это всепровозглашённая правда. В крови ненависть булькает, шипит лопающимися пузырьками. Своему богу хочется свернуть шею, омывая пальцы его багровой кровью, а потом и следом за ним, чтобы воскрешаться вместе, в одном промежутке бесконечной петли времени и заново умирать. Юнги отстраняется от Тэхёна, как от чумы, и последнему становится зябко, мурашки противные бегут по коже, как холодные кубики льда. Тая на выпирающих костях, гадливой струйкой-змеёй, они стекают вниз. Холодно, ужасно холодно, хотя солнышко вместе с тёплым ветром ласково бормочут на ухо свои замысловатые и несвязные речи, елозят круглыми тонкими ногтями по волосам и распадаются жарким отпечатком на щеке. У Юнги краснеют уши, а у Тэхёна — слизистые нижних век, и губа предательски дрожит. Будто он на что-то понадеялся. Не надеялся же? Нет? Парень напротив сжимает кулаки, до угрожающе выпирающих тонких костяшек. Тёмный оскал натягивается сам собой. Вместе с тем, Тэхён в очередной раз готовится к удару. Но кулак приземляется рядом с его ухом, где хлипкая плитка ломается трещинами, пачкаясь кровью и цементной сухой крошкой. Омега вздрагивает легко, чувствуя себя бабочкой, что своими тоненькими маленькими крылышками борется с порывами резкого зимнего ветра. Юнги судорожно выдыхает, носом втираясь в чужую кожу. Этот запах. Паршивый запах клубники, который нужен внутривенно, который так смягчает его собственный. Тэхён чувствует, как чужие зубы касаются предплечья. Но лишь касаются. И панические усталые рыдания катятся по щекам сами собой. Оттолкнув от себя Юнги, Тэхён утирает слёзы остервенело тыльной стороной запястий. После Юнги остаётся лишь горьковатый запах цитруса и шафрана, невыплаканные слёзы и высушенная ветром слюна на предплечье. Без Юнги Тэхёну никак нельзя. Без Юнги — Тэхёну не жить.